Словно не было войны

      Чуя прикрыл глаза и постарался незаметно прогнать воздух через легкие. Успокоится. Нужно успокоится. Он может почувствовать нервозность. Кротко вздохнул и постарался откинутся на спинку кресла. Легко. Непринужденно. Он здесь на своем месте и все в порядке. Только каркас впивается в лопатки и затягивает обманчивой мягкостью в глубь. Ворс ковра будто бы тоже мечтает поглотить, утащить под землю, в самый ад.       Кабинет Мори всегда ощущался таковым?       Давит. Душит. Не дает вздохнуть. Захотелось расстегнуть рубашку, отбросить галстук и получить хоть какой-то кислород.       — Прочел твой последний отчет, Чуя-кун, — говорит Мори, заканчивая с бумагами, — Отличная работа. Я впечатлен, все прошло намного чище, чем я думал и предполагал.       — Благодарю, Босс.       — Бес сомнения, Чуя-кун, — продолжал Огай, — Ты мой лучший Исполнитель. Даже подчинённые Поля уступают в некоторых показателях твоим, — он усмехнулся, — Не говоря о том, как отзываются твои подчинённые о работе под твоим началом.       — Ваша похвала приятна. Буду продолжать работу.       Уйти. Сбежать. Что-то не так. Мори-доно говорит слишком много для обычной встречи. Он оказывается за спиной, затылок жжет взгляд. Режет полумрак, впивается и перетягивает внимание от заката над Йокогамой.       — Уверен в этом, Чуя-кун.       Быстрее. Чуя ненадолго прикрыл глаза. Огай развернулся и направился к соседнему креслу.       — Уверен, что ты будешь продолжать работу на благо.       Руки Огая бродят у журнального столика, скользят по ножкам бокалов, располагая их на столешнице. Следом появляется бутылка, отражая в черно-зеленых стенках закатное небо.       — Иногда мне кажется, что на твою преданность и твой вклад не найдется слов, Чуя-кун, — пробка покинула горлышко, — С того самого дня, как ты появился на пороге организации твои показатели не перестают радовать. Персональные ли миссии или командование, организация получила многое благодаря тебе.       — Порт, — коротко кивнул Накахара, — Порт — мой дом.       В бокале так же виден закат. Вид вина в руках Мори напрягает, пугает. Когда в последний раз он делал что-то подобное? Когда-то давно, когда рядом сидела Ане-сан, Верлен, Рандо и Хироцу. Но разливал ли Мори-доно на две персоны без повода ради простого «поговорить»?       Когда Огай встает напротив и тянет бокал, руки начинают гореть. Жар поднимается выше, по локтю, вдоль предплечья, бродит по шее и вновь бьет в голову. Горло сдавливает, а живот продолжает крутить в узел. Когда Чуя берет предложенный сосуд, то ощущает резкий холод стекла. Даже сквозь перчатки, будто бы что-то впивается мелкими осколками в пальцы. Руки не дрожат, но Накахара чувствует, словно бокал вот-вот выскользнет.       — Тебе понравится, — продолжает Мори, отходя к стоящему недалеко креслу, — Мой личный фаворит, как-то удалось попробовать в одном местечке, где находилось, ныне закрытое, производство…       Чуя смотрел на красный гранат, что спокойно расположился в его руках. В последний раз держал напиток с градусом, как раз до того, как один маленький, жалкий и нехитрый приборчик показал результат. Положительный.       — … и оказался тот же вкус, представляешь?..       Сейчас Накахаре кажется, будто бы в руках у него яд.       — … освещенная солнцем, наполняя…       Нет, вино не яд. Яд сочится, но не от бокала. Бокал это ключ, рычаг, курок.       — … насыщенная, выдержанная…       Нажми и все падет. Ему нельзя. Нельзя. Врач, которого он нанял, предупреждал, что нельзя. Любое отступление от рекомендаций опасно. Все в жизни Чуи Накахары опасно, но хотя бы это он может контролировать и…       — Чуя.       Мори Огай не сидел в кресле, о чем-то… говоря? Он же говорил? Рассказывал? Или они молчали? Сердце бьется слишком громко.       — Что же ты?       Мгновенье Мори перед глазами уже нет. Чуя чувствует его за спиной.       — Или считаешь, что я неправ в своих суждениях о вкусе? Что же ты не пьешь, Чуя?       Голос Огая звучит тихо, подобно иглам, что впиваются в мозг. Будто бы мужчина шепчет, стоя почти в плотную, имея доступ до мозга.       — Чуя-кун.       Нельзя. Внутри живота все стягивается, к горлу подкатывает тошнота. Чуя вспоминает, как вчера витамины исчезли в унитаз вместе с желчью. Легкий аромат не щекочет и не заманивает, он дурманит и перекрывает кислород.       Бокал все еще в его руке. А в комнате тишина. Ожидающая. Здесь всегда так душно? Так сухо? Так… пугающе. Накахара прикрывает глаза. Уйти. Нужно скорее уйти. Дом. Дома есть все, что может помочь. Хотя бы временно, пока Накахара не будет готов, пока не будет собрана очередная сумка.       Стекло обжигает губы. А рука Мори жжет запястье подопечному.       — Чуя, — Огай улыбается, говоря так снисходительно, так сочувственно и немного понимающе, — разве в твоем положении можно алкоголь?       Накахара чувствует, как все застывает. Собственное сердце в том числе.       Из рук исчезает бокал, Мори убирает его на столик и больше не смотрит. Расслабленно садится в кресло, делает большой и медленный глоток из своего, не скупясь на пару тихих комплиментов и лишь потом смотрит на подопечного:       — Как долго ты планировал это скрывать?       Месяц. Два. Год. Десять лет. До конца своей жизни и несколько тысячелетий после. Столько, сколько потребуется, что бы почувствовать безопасность, которая с недавних пор, недоступна. Не ему. Чуе не нужно. Фамие. Его сыну нужна безопасность.       — Признаться, я расстроен, что мне приходится узнавать это таким образом, Чуя-кун. Конечно, было бы еще обидней узнать об этом на совсем позднем сроке или, что не просто обидно, но и страшно, если бы случилось непоправимое из-за работы, Чуя-кун.       — Я не знал, как сказать.       Не хотел.       Мори улыбнулся. А потом почти добродушно рассмеялся.       — Не знал, как сказать, что я буду дедушкой? Мне бы хватило и текстового сообщения для старческого счастья. Но приятней было бы получить новость от вас с Дазаем, что вы решились на такой шаг.       Дазай. Если бы он знал обо всем, то наверняка бы не пошел с разговорами к Огаю. И Мори знает об этом. Но есть вещи, которые Дазаю Осаму не ведомы. Которые никогда не станут ему доступны. Чуя сделает все для этого. Детектив — человек, хоть и не ведет себя соответственно такому дару. Все люди рано или поздно ошибаются, упускают что-то из вида, не придают значение, упиваясь своим величием, всезнанием и вседозволенность.       — О, точно. Ваши отношения последнее время не самые приятные, верно? Так будет проще. Лучше, Чуя-кун, вот увидишь.       Лучше. Накахара захотел рассмеяться. Кому, интересно, будет лучше.       — Не волнуйся. Твоя задача просто прожить несколько месяцев.       Легкие сдавило.       — Какой из меня дедушка, если я не позабочусь о своем внуке, Чуя-кун? — мило продолжал Мори, — К сожалению, с той миссии не смогу тебя снять. Но она станет для тебя последней, уверяю. Все анализы и медицинские данные уже были радушно переданы твоим врачом мне. Я с удовольствием возьму наблюдение за твоим здоровьем и здоровьем твоего ребенка.       Дышать мучительно.       — А после, — улыбнулся Огай, не обращая внимание на бледность подчиненного, — возьму на воспитание. Место Исполнителя вернется к тебе сразу после рождения ребенка и ты немедленно приступишь к своим обязанностям. Уверен, твой ребенок окажется особенным и принесет организации много пользы. Тебе не о чем беспокоится. * * *       Футболка липла к телу, тело бил озноб, отчего Чуе удалось не с первого раза выпутаться из легкого одеяла. Паника подкрадывалась к горлу, Накахара плотно сжал полоску губ, в надежде, что ужин не выйдет на ковер. Наверное, звук падения вышел громким, но мысли были о другом. Ноги плохо держались, взгляд едва находит предметы. Чуя сшиб стул, но до двери добрался. Коридор такой же мрачный, возможно, тихий. Накахара не слышит, в ушах бьет кровь.       Тебе не о чем беспокоится.       Так и звучит в голове. Режет, как же режет, будто бы тот человек все еще стоит рядом.       Не о чем. Не о чем беспокоится.       Чуя дергает дверь комнаты сына. Ночник немного окрашивает простраство, вырисовывает очертания кровати, подушек и темную макушку. Накахара опирается на косяк и не дышит, всматриваясь в очертания своего ребенка. Он здесь. Фамия спит. Лежит под одеялом, на пол упал плед, а вокруг разбросаны подушки и небольшие игрушки в виде плюшевых собак.       Не о чем беспокоится.       Мальчик шелохнулся, немного поворочался и зарылся в груду подушек.              — Чуя?       Накахара резко вздохнул.       — Что случилось?       Движение губ Федора уловить трудно, голос пробивается, словно через толщу воды. Его образ немного колышется, тяжело собрать картинку воедино, когда потряхивает от напряжения. Накахара снова смотрит на сына.       Федор переводит взгляд на ребенка, он открывает дверь шире и одним кивком головы спрашивает, хочет ли Чуя зайти. Костяшки пальцев побелели, оттого с какой силой и отчаянием, Накахара сжимал дверной косяк.       Чуя поправляет одеяло, легко касается рукой детской макушки. Если бы не поддержка Достоевского, то он бы не дошел. Посмотрев немного и убедившись, что все действительно в порядке, кивнул головой.       Стоило двери закрыться, как желудок снова свело. * * *       Накахара сидел на кухне, прикрыв глаза. Свет включили не полностью, полумрак растекся по мебели. Волосы были немного влажные. После того, как недавний ужин вышел, Федор настоял на быстром душе, а сейчас постукивал ножом. Без слов и лишних движений разлил чай.       — Расскажешь?       Перед Чуей стояла лёгкая водянистая каша, немного нарезанных овощей. Со слов Федора он все еще бледен. Возможно это так, сам Накахара видел только свою дрожь в руках. По спине периодически пробегал холод. Прикрыл глаза, стараясь сосредоточится на сенсорных ощущениях. Мозг раз за разом возвращался к образу, что стоял не так давно перед глазами. Сейчас Чуя теряет детали, картинка мутнеет.       Его бы забрали. Человек с именем Мори Огай воспитал бы из его сына лучшего Исполнителя. Более сговорчивого, не такого поломанного. Такого, который бы перенял сильные стороны родителей и которого Мори довел бы до совершенства. Огай достаточно потренировался и знал, что нужно делать. Он допустил некоторые ошибки с Дазаем, а Чуя не был способен к слепому подчинению. С Кью Мори не знал, что делать. Ему нужен сырой материал, с предполагаемой хорошей генетикой.       Не стоит переживать. Не о чем беспокоится.       Федор больше не спрашивает, просто сидит рядом. А Чуя возится с ложкой, чувствуя себя паршиво. Приходится возвращаться мыслями к тому, что Фамия спит на этаже выше. Теперь ему точно не о чем беспокоится.       — Я, — начал Накахара, поднеся ложку с кашей ко рту, — рад, что сейчас здесь.       За тысячи, десятки тысяч от прошлого место обитания. Голова гудит, мысли превратились в кашу. Чуя не хочет думать, не хочет ничего знать. О прошлом. Ничего.       — Не хочу ничего вспоминать.       И видеть рожу Дазая Осаму. Он сделал свое дело, спасибо, пусть катится на все стороны, возвращается в Японию и держит язык за зубами. Кое Озаки и Кека Идзуми — то, что Чуя с радостью примет. Редкие встречи, несложные разговоры и поддержка Фамии, которому явно не достает членов семьи. Таких, какие есть у его друзей.       На это Федор кивнул головой. Чуя знает, он давно отказался от воспоминаний о жизни до того дня в больнице. Федор так же просыпался ночами бледный, сидел часами и смотрел в одну точку. Накахара никогда не донимал расспросами, чаще альфа молчал, но иногда пропускал пару строк о своих кошмарах. На руках Достоевского была кровь. Много крови.       В то время Чуя старался не думать, ему было просто нельзя впадать в уныние и отрываться от только появившегося ребенка. Тогда он садился с альфой рядом, негромко говорил о какой-то ерунде, иногда о сыне, а после делал некрепкий чай. Иногда кофе. Научившись ходить, Фамия подходил ко взрослому и тянул что-то в руки. Может он понимал что-то интуитивно. Дети, говорят, все чувствуют. Николай отдавался работе, а после нашел отдушину в переписке со своей будущей девушкой. Чуе всегда казалось подозрительным, что его не гнетет амнезия. Или же он просто не показывал это. Хватало и их двоих, что перебирают полевые цветы с маленьким мальчиком.       Достоевский поднялся с места, убрал со стола посуду и протянул руку.       — Пойдем, — тихо говорит он, — можем вернутся ко всему утром. Но сейчас лучше поспать.       Накахара смотрит в васильковые глаза. Может и правда стоит. Хватит.       — Могу я лечь с тобой? * * *       На удивление голова почти не болела, а тело чувствовало себя вполне сносно. Накахара смотрел в потолок, рядом все еще спал Федор. Сон больше не мутил разум и Чуя принялся разглядывать человека рядом. Кажется, он спал намного хуже.       Стало немного совестно. Может была бы кровать больше или если бы Федор не подорвался ночью от шума, то под глазами не залегли бы круги. Накахара прижался ближе и прикрыл глаза. Еще рано поднимется. Немного полежать, а после… после что-нибудь будет.       Чуя нахмурился. Он сегодня дома, следующий месяц сезон репетиторства идет на спад, многие увозят детей на заслуженный отдых. Из выступлений — Николай пригрозил, что если они слиняют с концерта через несколько недель, то он покажет Фамие, какие красивые этикетки у корма для рыб и надоумит его, что у каждого большого мальчика в комнате должен быть аквариум с двадцатью рыбками.       — Федор, — тихо шепчет Накахара, — тебе же сегодня на работу? К Мистеру Воннегуту. Федор.       Накахара плохо понимает, чем занимается его друг на работе. Имеет представление, но в детали не вникает. Но, кажется, Федору нравилось вертеться в кругах строительных компаний и вечных проектов. Его иной раз тянуло в образ жизни из старых сериалов, где громкие рабочие контракты сменяются домашним уютом, а в выходные все идут в парк. Сейчас не так сильно, но раньше мужчина с интересом слушал истории зрителей-работяг, что выбрались на организованные ими мероприятие в качестве семейного развлечения. Федор в принципе любил слушать о жизни, будто бы наверстывал опыт, который не помнил или не хотел помнить.       — Тебе лучше проснутся сейчас, — не угроза, а предупреждение, — Ты опоздаешь на свою любимую работу.       Никакого эффекта. Впрочем, через некоторое время его поднимет будильник. Верно, ведь?       — Ладно, — Чуя не станет мешать спать тому, кто этого хочет и кому это нужно, — как пожелаешь.       Подняться с кровати вышло не сразу, руки у Федора длинные, выпутаться нелегко.       Проверив сына, Накахара ненадолго задержался в ванной, а после внимательно посмотрел на часы. Рано, но Чуя чувствует себя достаточно бодро. Что ж, в раковине слишком много посуды, а в его руках много энергии. * * *       Пробуждение у Федора было странным. Странным в том плане, что будильник продолжал звенеть безостановочно, немного вещей попадало с тумбы, а рука так и не смогла наткнутся на злосчастный телефон. Недовольно приподняв голову и повернувшись, Федор не сразу увидел, откуда шла чертова мелодия.       Ответ нашелся быстро. И ответ был явно озадачен.       Фамия стоял с его телефоном, смотрел как-то шокировано, а после, осознав что-то в своей голове, рванул к двери. Все еще с телефоном.       Спальня снова наполнилась тишиной, прерываемая едва различимым копошением где-то в доме. Скорее всего Фамия прибежал на кухню с орущим будильником и показал его Чуе. Федор протер глаза, сев в кровати. Посмотрел на пустую половину небольшой постели.       — Фамия говорит, что ты зло на него посмотрел, — в комнату вошел Чуя, держа все еще не выключенный телефоном.       — Он удрал с будильником, — констатировал факт Федор, — Фамия не ожидал, что я проснусь.       — Я попросил его принести мой телефон. Хотел позвонить в одну школу на побережье Калифорнии, узнать учебную программу, — Накахара присел на кровать, — Не знаю почему он запаниковал, когда включился твой.       — Кажется, ему нравится мелодия, — улыбнулся Федор, наконец-то отключая будильник.       Видимо в детской голове произошел сбой, Фамия не знал, как поступить потому просто побежал, ухватив с собой телефон. Дети. Их действия иногда непоследовательны.       — Знаешь, — поднялся Накахара с кровати, через некоторое время, — когда Фамия завтракал сегодня, мы смотрели шоу о готовке ирисок. Он воодушевился, мы порылись в сети и нашли небольшой магазинчик, что проводит кулинарные мастер-классы.       Федор немного наклонил голову и моргнул, желая услышать продолжение.       — Мне написал Мистер Воннегут, — немного соврал Чуя, на самом деле это он накатал быстрое электронное письмо на личный адрес, — его штатный переводчик попал в больницу и вообще подумывает поменять род деятельности, перейдя в другой отдел, — совсем не важная информация, — Сказал, что из-за этого у вас встал какой-то проект. Так что… сейчас ты едешь на работу, к обеду я закончу с документами и сегодня ты закончишь пораньше. И мы пойдем печь ириски.       Вот так. Небольшая подработка, а после приятный вечер. Накахара уже записался, Фамия доволен, а Федор… а Федор глядел на него удивленно.       — Ты взялся за такую работу? — переспросил он.       — Да.       — И я закончу раньше?       — Верно.       — И мы пойдем вместе делать… ириски?       — Если хочешь отказаться или высказать недовольство, то выскажи сейчас.       Федор медленно моргнул, а потом еще раз.       — И хотел позвонить по поводу школы, — прошептал он, — В Калифорнию.       — Чего? — переспросил Накахара, морально готовясь к недовольству. Не то что бы он ожидал такого от альфы, но у того и правда могли быть планы на вечер, — Мы идем?       Федор посмотрел на него. Внимательно. Больше не моргал. А после поднялся и устремился в ванную. Непонимающе моргать осталась Чуе.       — Тогда поеду раньше, — Федор ответил на немой вопрос уже на кухне, заканчивая возится с рубашкой, — Разберусь с мелкими поручениями и подготовлю план, что бы сразу взялись за работу.       Как-то он слишком заинтересовался и взбодрился. Тем более для человека, который плохо спал эту ночь. Федор быстро расправился с завтраком, сказал, что позвонит чуть позже и побежал к машине.       — Он так сильно хочет ирисок? — Фамия тоже был озадачен.       — Да, — кивнул головой Чуя, отправляя новую порцию посуды в раковину, — он просто хочет ирисок.