Чужая правда

Люминесцентные лампы, потрескивая, мигают под потолком, периодически погружая длинный светлый коридор в непроглядную тьму. От тяжелого, пропитавшего все насквозь, въевшегося в стены запаха хлорки и фенола кружится голова. Воздух застревает под кадыком и отказывается проталкиваться дальше. Холодно. Умом понимаю, что холодно. А больничная рубашка все равно мерзко липнет к разгоряченному взмокшему телу. Паника скользкими щупальцами скручивает все внутренности, стягивая в тугой комок. Сердце колотится где-то в горле. Тремор, как у алкоголика — дрожь на кончиках пальцев не удержать. Липкий пот холодными струйками стекает по вискам и бисеринами покрывает всю спину. Бежать. Бежать отсюда, ни на секунду не останавливаясь! Бежать из стерильно чистых коридоров, по светлым лестничным пролетам — прочь, наружу. А там забор, колючка — и все. Свобода совсем близко — протяни руку и коснись. Мимо мелькают двери кабинетов — посеревшие, с облупившейся краской — все, как одна. Как под копирку. Топот десятка ног эхом разносится по пустым коридорам, подгоняя, подталкивая. Бежать! Бежать еще быстрее! Мимо стола дежурной, через темные дверные проемы, по ступенькам вниз. Прочь отсюда! Прочь! Они залечат меня до смерти, если задержусь еще на секунду. Топот совсем близко. Ужас липкой волной накрывает все тело, холодным потом проступая меж лопаток. Поворот, лестничный пролет, ступеньки, дверной проем — и чужие сильные руки сжимают плечи. Отчаяньем окутывает, словно саваном. Это конец. Нет сил выбрыкнуться. Нет сил бороться. Белый халат скользит синтетикой под пальцами. Руки липкие от чужой крови. Хор голосов сливается в неразборчивый гул. Халаты и рубашки — белыми кляксами перед глазами. Пол под ногами кренится, как палуба корабля. Стены вращаются, а двери закручиваются причудливыми спиралями. Не устоять ровно. — Никита! Никита, смотри на меня! Ник! Некуда бежать. Незачем. От себя не сбежишь. Санитары поймают. Пол под ладонями холодный. Кафель покрыт сеткой трещин. Чужие руки — теплом на плечах и запястьях. Сильные, надежные — не высвободиться так просто, да и не хочется больше. Нет смысла. Игла под кожу входит легко. Привычно. Уже почти не больно. Сгущающаяся темнота — как благословение. Окутывающая, мягкая, неизменно приносящая с собой покой. Я не хочу сопротивляться. Не хочу выбираться из этой темени. Мне в ней уютно. В ней нет ни времени, ни пространства. Нет понятий «Низ» и «Верх». Зато есть ощущение парения — приятное, ставшее знакомым и успокаивающим. Простыни под лопатками шуршат отутюженной тканью. Пахнет спиртом и антисептиками. Во рту разливается тошнотворный привкус жидкости Новикова. Кто-то успокаивающе бубнит совсем рядом, но слов не разобрать. Руки ноют, мышцы. Мысли текут вяло, путаются, цепляются друг за дружку, и я с полнейшим равнодушием думаю, что тупею от галоперидола с аминазином. Перестаю привычно воспринимать окружающую реальность. Перестаю ее воспринимать вообще, будто мы с ней находимся в разных плоскостях и никак не пересекаемся, нигде не соприкасаемся. Будто она никак не может повлиять на меня, а я — на нее. Абсолютное безразличие ко всему. Я словно не я. Все эмоции притупляются, чувства консервируются. Меня окутывает тонкой, как нефтяная пленка на воде, и такой же вязкой пеленой усталого равнодушия. Сетка тонких трещин на посеревшем потолке отпечатывается четким узором и заносится куда-то в архивы зрительной памяти. Где-то вдалеке тихо бубнит телевизор, по коридору туда-сюда снует персонал, за окнами шумит гроза — все звуки как через плотный слой ваты. Где-то глубоко в подсознании на миг мелькает тусклая вспышка радости от осознания, что способность понимать происходящее не пропала еще окончательно, но, благодаря антипсихотикам, быстро гаснет. Все становится ровно, как не было еще ни разу за всю жизнь, и, если бы не лекарства, это точно напугало, но сейчас вызывает только блуждающую улыбку. Реальность плотно переплетается со сном, спутывается. Грани стираются, и я постепенно теряю способность отличать одно от другого. Потолок в трещинах заволакивает густым темным дымом, клубящимся по углам, ползущим из-под двери и тянущим ко мне свои эфемерные полупрозрачные щупальца. Они оказываются все ближе, а я отползаю все дальше, забиваясь в угол, подбираюсь к металлическому изголовью кровати, и одурманено удивляюсь тому, что руки свободны. Гроза за окном набирает силу. Порывы ветра швыряют пригоршни воды в оконные стекла, низко гнут к земле ветки лип и нестриженой спиреи в саду. Вспышки молнии озаряют темный небосвод, проникают через незанавешенные окна и на короткие мгновения выхватывают из мрака палату. Решетки отбрасывают на пол длинные размытые тени. Помещение на секунды погружается в темноту, и мне не страшно. Уже не страшно. Страшно бывает только впервые. Человек боится неизвестного — так устроена его психика. Я знаю, что будет дальше, и потому не боюсь. Смятые простыни подо мной разглаживаются. Матрац выравнивается, прекращая бугриться давящей металлической сеткой. Холодное изголовье, упирающееся в лопатки, исчезает, растворяясь в воздухе серыми клубами дыма. Глубоко вдыхаю и расправляю плечи. Не страшно. Вспышка молнии озаряет помещение, выхватывая из мрака очертания прикроватных тумбочек, компьютерного стола, и изумрудно-зеленый узор, покрывающий пастельные обои на стене. Осторожно сползаю с кровати, касаясь босыми ступнями мягкого ворса знакомого ковра, одергиваю больничную рубашку и медленно направляюсь к светящемуся дверному проему, скользя по стене подушечками пальцев. Гроза все еще бушует за окнами обветшалой пятиэтажной сталинки. Паркетные доски местами отзываются на шаги жалобным скрипом. Капли воды, скатываясь с волос, срываются и разбиваются о пол. Из-под двери в конце коридора пробивается тусклый свет настольной лампы. Володя работает. Добираюсь до кабинета, как-то отстраненно думая, что голова почти не кружится, касаюсь мокрыми пальцами ручки и толкаю дверь. Сначала обдает дождевой прохладой и свежим воздухом. Сквозняком неприятно холодит босые ступни. Только после ощущений приходят образы. Размытое пятно света перед глазами собирается в картинку. Шторы на распахнутых окнах вздымаются к самому потолку от порывов ветра. Книги валяются по всему кабинету, шурша страницами, которые листает сквозняком, пресс-папье вращается на полу у моих ног. Разбросанные документы кружат в воздухе, а некоторые листки просто висят, словно время остановилось. Подхожу и беру один из них, но, как ни стараюсь, не могу разглядеть текст. Вижу печать и знакомую подпись, но написанное прочесть не получается — расплываются буквы. — Володя? — зову, оставляя листок висеть в воздухе, и медленно направляюсь к столу, думая, что что-то не так. Не в листках даже, висящих в воздухе, дело. Как ни странно, это меня совершенно не напрягает сейчас. Дело в запахе — насыщенном, тяжелом, оседающем мерзким солоновато-металлическим привкусом на губах. Его ни с чем не спутаешь. Так пахнет свернувшаяся кровь. — Володь, — обхожу стол и замираю. Как к месту примерзаю. Не пошевелиться. В воздухе от частого дыхания образуются облачка пара. Вовка лежит на полу возле стола рядом с опрокинутым стулом. Густые багровые лужи покрывают паркет, и, судя по количеству крови, Володя просто не мог выжить. Умом я это прекрасно понимаю, но, тем не менее, присаживаюсь на корточки и пытаюсь нащупать пульс — профессиональное, искоренению не поддается. Первый шок проходит моментально. Нет даже намека на панику. Все чувства и эмоции блокируются за секунды. Мозг начинает работать как швейцарские часы. Информация собирается и сохраняется до востребования. Кожа под пальцами еще хранит слабое тепло, но жилка не бьется. У Вовки кровь под ногтями — наверняка чужая, что свидетельствует о борьбе, как и поза. Когда-то идеально отутюженная светлая рубашка сейчас напоминает багровую половую тряпку. Испачкана и изрезана в лохмотья. Володя подпустил нападавшего слишком близко, даже не задумавшись над этим. Он хорошо знал его и доверял. Совершенно не ожидал подобного. Глубоко вдыхаю, выдыхаю и присматриваюсь, прикидывая, что раны были нанесены довольно узким длинным предметом, точно не ножом, но сосчитать никак не могу. Много, слишком много и хаотично. На припадок ярости похоже. На паркете большое количество пятен, разводов и следов. Три пары ног. Следы Вовкиных туфлей смазаны. Вторые четче. Мужские кроссовки сорок третьего размера. Противник уступал Володе в росте и весе — немного, совсем чуть-чуть. Уже после, оставив тело остывать, он ходил по кабинету. Искал что-то. А вот третьи следы… Третьи странные, неуместные здесь, выбивающиеся из контекста. Следы босых ног. Размер, наверное, тридцать девятый. Сложно определить так сразу. Женские или подростковые — точно сказать не берусь. Их не должно здесь быть. Не может. Володя не приводит учеников домой. Не приводил. Очередным порывом ветра сдувает несколько листков с подоконника. Отвлекаюсь на их шорох и, наблюдая за кружением, выпрямляюсь. Холодом тянет по полу. В кабинете становится почти по-зимнему свежо. Кровавые лужи за доли секунды схватываются тонкой корочкой льда. Инеем покрывается паркет, и я начинаю невольно пятиться, наблюдая, как витиеватый узор все ближе подбирается к ногам, пока не натыкаюсь на что-то спиной. Чужой выдох льдом оседает меж лопатками. Непередаваемым животным ужасом накрывает с головой. Дыхание учащается, и пар от него кажется неестественно густым. Сердце колотится под кадыком, с бешеной скоростью гоня кровь по венам. — Никита, — голос позади — как шелест сухой листвы, как шорох потрепанных страниц старой книги — едва различим. — Никита, — чужие ладони на плечах узкие и холодные. — Ник, повернись, — только молчу в ответ, застыв среди залитого кровью кабинета мраморной статуей. — Не игнорируй меня. Никита, Никита… — Никита, — от легкого прикосновения к плечу меня подбрасывает на месте. Проморгавшись, делаю глубокий вдох и с полминуты пытаюсь понять, где же все-таки нахожусь. Просторный кабинет залит мягким утренним светом. На рабочем столе идеальный порядок. Перегнувшийся через столешницу Дима смотрит профессиональным оценивающим взглядом. — Ты слышал, что я говорил? — спрашивает, опускаясь обратно в кресло. — Да, — шумно выдохнув, киваю, запуская пальцы в волосы на висках. — Нет. Не знаю. Как я здесь очутился? — Давай начнем с самого начала, — терпеливо предлагает Димка, глядя на меня с состраданием, от которого возникают рвотные позывы. — Сделай глубокий вдох, закрой глаза и скажи, что ты помнишь? — Я… — откидываюсь на спинку стула, вдыхаю поглубже и с полминуты разглядываю потолок. — Не могу. Голова раскалывается. Мысли путаются. Я не знаю, Дим. Не знаю, где сны, а где реальность. Что со мной? — Это мы и пытаемся выяснить, — ведет плечом Димка. — Галлюцинации, панические атаки, вспышки агрессии… Мне продолжать? — Не надо, — качаю головой, а факты меж тем сами собой выстраиваются в цепочку. — Как давно я здесь? — Ник, пожалуйста, сосредоточься и попытайся сказать, что последнее ты помнишь, — терпеливо просит Димка, подаваясь вперед и вытягивая руки на столешнице. — Помоги мне разобраться. — Я не психиатр, — говорю с полнейшим равнодушием, — это не в моих силах. Ответь, сколько времени я уже здесь нахожусь. — Отвечу, — покладисто соглашается Дима. — Но только после того, как ты расскажешь, что последнее помнишь. — Хорошо, — сдаюсь слишком быстро; он начинает меня раздражать, впрочем, как всегда. — Вчера был отвратительный день. Мне поменяли график. Олег не вышел на работу, пришлось принять половину его пациентов. Задержался допоздна, собирался уже домой, когда председатель товарищества позвонил. Кто-то в домик забрался средь бела дня, а они обнаружили только вечером. Пришлось ехать на дачу. — Отлично, — кивает Димка. — Продолжай. — Я сдал ключ, попрощался и вышел из госпиталя, — рассказываю, прикрыв глаза и пытаясь воскресить события в памяти. — Лило, как из ведра. Машина долго не заводилась, еще подумал, надо, чтобы Слава посмотрел потом. Выехал около восьми. Фомич встретил меня на въезде в деревню. Дороги размыло, пришлось пешком в обход переться. Промок насквозь. В домике со светом что-то не так было. Полез к щитку. Занавес. Вы сообщили Вовке, где я? Он, наверное, беспокоится. Да и разобраться не мешало бы, что на даче произошло. — Не торопись, — на выдохе просит Дима, вертя ручку в пальцах. — Сосредоточься. Подумай еще. Последнее, что ты помнишь — это дача? — Щиток, — помолчав недолго и прикинув, киваю. — Гением быть не надо, чтобы все сопоставить: старая проводка, мокрые шмотки — меня ударило током. — Никита, — раздосадовано качает головой Димка. — Да, знаю, поступок, достойный идиота, — избавляю его от необходимости озвучивать умозаключения. — Но так уж получилось. Я тогда не допускал, что подобное возможно. — Не о том речь, — повертев в пальцах, Дима убирает ручку на край стола. — Ты не помнишь, что было после? — Нет, — стараясь скрыть раздражение, отвечаю я. — Мне надо позвонить Володе, Дим. — Не получится, — с тяжелым вздохом говорит он. — Ты совсем ничего больше не помнишь? Не помнишь ничего про Володю? — Нет, а что я должен помнить? — насторожено спрашиваю, стараясь воскресить события в памяти, но ничего не получается — все темным туманом затянуто. — Что произошло, Дим? — Ты поступил к нам пять дней назад, — начинает он, отводя взгляд, — был невменяем… — Дима, что произошло? — нетерпеливо перебиваю я, сопоставив все за несколько секунд. — Что не так? Чего ты не говоришь? Что с Володей, Дима? — Его больше нет, — очень спокойно сообщает Димка, переводя на меня ничего не выражающий взгляд. — Ты убил своего брата.