Чужая правда

В палате свежо и почти тихо, несмотря на полуденный час. Шум, доносящийся из соседних палат и от стола дежурной, едва различим — просто фоном, который не раздражает. Великодушно выделенный Димкой, чтобы развеять скуку и чем-то занять меня, древний любовный роман в потрепанной обложке благополучно забыт на подоконнике. Он навевает сон еще больше, чем лекарства. Отвратительная штука, но ничего путного у Сапронова здесь все равно нет. После общения с консилиумом тупых, как пробка, абсолютно бесполезных докторов, и ответа на пару сотен поражающих своим идиотизмом вопросов, чувствую, как сам начинаю тупеть в этой стерильной клетке. Заняться абсолютно нечем, кроме как пытаться воскресить в памяти тот злосчастный вечер в сто пятьдесят первый раз. Так что воскрешаю и жду. Жду с минуты на минуту очередного жаждущего пообщаться со мной субъекта, о приходе которого Дима изволил предупредить, но так и не ответил, кто этот гость, хотя, кроме врачей и ментов, никто меня здесь больше навестить не может, так что ничего интересного, в любом случае, не предвидится. За окном свистит ветер, швыряет пригоршни воды в стекла и шуршит листвой близ растущей липы. Без интереса провожаю взглядом стекающие по стеклу капли и прислушиваюсь к звуку шагов в коридоре. Раздается стук, а следом за ним слышится щелчок старенького замка. Усмехаюсь, низко опустив голову и повернувшись к двери. Это что-то новенькое. Прочие товарищи следователи не утруждали себя тем, чтобы постучать. Дверь с едва слышным скрипом открывается, и в палату заходит стройный темноволосый парень в гражданском. На следователя он похож, примерно, как я на балерину: танцевать вроде умею — вальс, по большой пьянке в честь значимого события — но в пачке не смотрюсь. Вдыхаю, окидывая его взглядом, морально готовлюсь к очередному бессмысленному допросу и медленно выдыхаю. Темно-серый костюм, белая рубашка, серебристый галстук — даже на вид скучно. Шмотки в хорошем состоянии, но заметно свободны — похудел за последние три месяца. Причина — стресс и отсутствие калорийной домашней пищи. Давно не стриженые темно-русые волосы топорщатся над ушами — свободного времени в обрез, до парикмахера дойти не судьба. Тени под покрасневшими глазами с выцветшими болотно-зелеными радужками — работает ночами, недосып налицо. След от ручки на костяшке среднего пальца — много пишет. Не мент, но где-то рядом. Почему я думал, что будет что-то интереснее?.. — Привет, Никита, — не мент доброжелательно улыбается, кладет внушительную папку на край подоконника, притягивает стул к кровати и, развернув, усаживается верхом, скрещивая руки на спинке. — Меня зовут Богдан. Давай сразу на «Ты». — Ну, привет, — веду плечом я. — Зачем пожаловал, Богдан… Как там тебя по батюшке?.. Впрочем, неважно. Будешь изображать хорошего мента? — Почему ты так решил? — вроде бы недоумевает он. — Потому что плохой мент уже был, — скучающе отвечаю на выдохе; гость не вызывает у меня совершенно никакого интереса. — Вадим Петрович не очень приятный человек, да, — кивает этот Богдан, скорчив странную гримасу. — Но, в любом случае, ты здесь не затем, чтобы обсудить личные качества этого сыскаря, — хмыкаю, криво усмехаясь и глядя прямо в тусклые зеленые глаза напротив. — Зачем пришел? — Чтобы поговорить, конечно, — у него весьма приятная улыбка, но это мало облегчает участь. — Давай поговорим, — пожимаю плечами я. — Только ничего интересного не будет. Я уже ответил на все возможные и, казалось бы, совершенно невозможные, неуместные, да что там, даже удивительно глупые вопросы. И других ответов у меня нет. Будет скучно, но ты спрашивай. — Я не буду пока спрашивать тебя о деле, — качает головой он. — Расскажи мне о себе, Никита. — Обо мне ты и так все уже выяснил, — говорю, чувствуя, как губы растягиваются в мерзкой ехидной улыбке, и думаю, что этот — не Петрович, с этим можно поиграть. — Давай я лучше расскажу тебе о тебе, — предлагаю, наблюдая, как медленно вытягивается в удивлении его лицо. — Тебе немного за двадцать пять. Сангвиник без вредных привычек. Единственный ребенок в семье, любимый, но так и не понятый. Был троечником в школе, но выскочкой и отличником в колледже. Сейчас заканчиваешь обучение в университете. Был женат, но недолго. Развелся месяца два назад. Жена была инициатором, но с бывшей вы в дружеских отношениях. Любишь больших собак, овчарок. — Как ты к этому пришел? — о, его выражение лица, определенно, стоит не одной беседы с Петровичем, как минимум, трех сотен идиотских вопросов и апофеоза долбоебизма человеческого в чистом виде, который мне в последние сутки приходится тут наблюдать. — Без труда, — легко отзываюсь, не прекращая улыбаться. — Просто посмотрел и прикинул. — То есть? — хмурится Богдан. — Возраст и отсутствие вредных привычек определил по мимическим морщинам, цвету кожи и степени раздражительности, — объясняю, не испытывая от этого никакого удовольствия; я надеялся, на этот раз придет хоть кто-то, способный мало-мальски соображать. — Мимика же и манера общения подсказала тип темперамента. Ты давно привык, что тебя слушают и слышат, но не всегда понимают правильно — отсюда выводы об отсутствии в семье других детей. Сангвиники не очень хороши в учебе в раннем возрасте, но после преуспевают, если область изучения им интересна. Тебе явно интересно то, чем ты занимаешься, иначе бы не пришел. Я все сопоставил и прикинул, что ты, возможно, скоро будешь поступать в магистратуру. На безымянном пальце нечеткий, но еще заметный след от обручального кольца, значит, развелся ты сравнительно недавно. У тебя на пиджаке шерсть восточно-европейской овчарки и рыжий длинный волосок на воротнике. Полагаю, ты несколько сентиментален, ибо носил кольцо. Привязываешься к людям легко и надолго. Так как после развода прошло слишком мало времени, а ты загружен на работе и учебе, волосок принадлежит не любовнице — у тебя просто не было времени, чтобы кого-то себе подыскать. Я предположил, что утром ты заезжал к бывшей жене, чего не случилось бы, будь между вами напряженные отношения, и она обнимала тебя, оттуда волос. Судя по количеству шерсти, ты довольно долго играл с овчаркой. При твоем ритме жизни, работе, учебе и исследованиях, вероятно, для дипломной работы, на заботу о крупной собаке времени нет. Жена забрала пса после развода. Собака любила тебя, вы часто играли. Она, забавляясь, прыгнула на тебя по привычке. Ты не смог отказать себе в удовольствии подурачиться с ней немного. — Любопытно… — задумчиво тянет Богдан, глядя сквозь меня. — Это еще не все, — говорю, склоняя голову набок и в зародыше задавив желание пощелкать пальцами перед его носом. — Ты не представился по форме, потому что не являешься штатным сотрудником правоохранительных органов. Ты пришел не проводить допрос, а побеседовать с психом, который грохнул сводного брата. Думаю, ты психолог, привлеченный в процессе расследования. И пришел ты?.. — Скажи мне сам, зачем, — мягко предлагает он, глядя на меня взглядом энтомолога, узревшего доселе невиданную букашку. — Чтобы убедиться?.. — веду плечом я. — В чем? — моментально загорается Богдан. — Не знаю, — честно признаюсь, потому что играть с ним интересно, но плеваться неверными предположениями, тыча пальцем в небо, мне не улыбается. — Ко мне с таким выражением лица приходили, как правило, пациенты, которые любили себе ставить диагнозы, а к специалисту шли только затем, чтобы убедиться в собственной правоте. Так в чем дело, коллега? — спрашиваю с легкой полуулыбкой, располагая уже парой вариантов ответа на собственный вопрос. — Я пришел, чтобы убедиться, что составил правильный психологический профиль, — очень серьезно отвечает Богдан, глядя в глаза. — И как, убедился? — меня чертовски веселит это все, даже губы сами собой растягиваются в улыбке. — Только в том, что в этой стране практически нет компетентных психиатров, — с тяжелым вздохом произносит гость. — Мои рассуждения пошатнули твою веру в правильность диагноза, поставленного Димкой? — ничего не могу поделать с собой — хочется ржать. — Немного, — пожимает плечами Богдан. — Ты рационально мыслишь, строишь логические цепочки. Твои суждения последовательны и верны. Во всем. — Я нигде не ошибся? — вопрошаю со смешком, низко опускаю голову и, уткнувшись губами в переплетенные пальцы, очень стараюсь не заржать совсем уж нагло. — Почему ты смеешься, Никита? — искренне недоумевает мой гость, но хоть не пугается — и на том спасибо. — Забавно: псих составляет психологический портрет психолога, и нигде не ошибается, — выдохнув ровнее, с улыбкой объясняю я. — Ты не псих, — на полном серьезе заключает Богдан, глядя мне в глаза, и подается немного вперед, качнувшись на стуле. — Расскажешь, когда все спланировал и почему решил убить своего брата? — Я его не убивал, — качая головой, говорю с тяжелым вздохом. Как же они все утомляют меня… — Я тебе не верю, — спокойно и очень раздельно сообщает новый знакомый. — Мне все равно, — мотнув головой, невесело улыбаюсь. — Галоперидол с аминазином сделали меня удивительно безразличным к окружающему миру и собственному будущему. — Ты сразу решил упирать на психическое расстройство, или это тебе адвокат подсказал? — о, новые грани идиотизма! Впрочем, это ожидаемо. — Я буду упирать на собственную нормальность, — оповещаю, доброжелательно улыбаясь и предварительно запихнув раздражение поглубже. — Тогда тебе поверят, — с показательной серьезностью кивает Богдан. — И посадят, — выражение его лица мгновенно меняется. Ну, хоть мимика интересная. Что сам он идиот — это ладно. А может, не идиот? Может, просто хочет казаться?.. — А если я докажу, что не убивал? — спрашиваю, думая, что игра с ним может оказаться не такой скучной, как кажется на первый взгляд. — Не докажешь, потому что все улики против тебя, — качает головой гость, и выглядит весьма опечаленным этим фактом; ему бы в театре играть, а не психологическим профилированием заниматься. — У тебя нет алиби на момент совершения преступления, и ты сам не помнишь, чем занимался в это время. — Если бы убил, я бы помнил, — сообщаю подчеркнуто спокойно только затем, чтобы посмотреть на его реакцию. — Почему ты так думаешь? — моментально оживляется; забавный. — Долго планировал это? Мечтал почувствовать тепло его крови на своих пальцах? — Нет, — чеканю в ответ, но с улыбкой ничего поделать не могу. — Почему ты развелся с женой, Никита? — мгновенно переключается Богдан. Почти предсказуемо. — Ты и сам знаешь, — его игра в идиота вызывает у меня легкую снисходительную улыбку. — И все же, — не сдается — тоже предсказуемо. — Мы были слишком похожи, — пожав плечами, склоняю голову набок я. — Наши потребности во многом совпадали. — А ты можешь выражаться конкретнее? — он не раздражается, но уже близок к этому. Не хватает нескольких лет практики, чтобы играть действительно хорошо. — Могу, — покладисто отзываюсь, продолжая мерзко, как сам считаю, абсолютно ехидно усмехаться. — Иногда Алене был просто жизненно необходим какой-нибудь малознакомый темпераментный мужик, который без долгих предисловий и лишних вопросов хорошенько бы оттрахал ее. И мне тоже. — Значит, ты все-таки гей, — он не спрашивает и не меняется в лице — утверждает с простодушной уверенностью. — Бисексуал, — на выдохе поправляю я. — Но брак с Аленой был ошибкой, и продлился он примерно три минуты. — А в документах значится, что почти три года, — улыбается Богдан. — Официально — да, — согласно киваю, удобнее устраиваясь на кровати и по-турецки скрещивая ноги. — Но мы гораздо раньше поняли, что ошиблись друг в друге. Я, может, даже раньше, чем она, — молчу недолго, пытаясь вспомнить выражение лица бывшей жены, но перед мысленным взором лишь кровавый паркет в Вовкином кабинете. — На самом деле, мне нравятся женщины, — мотнув головой, выдыхаю и переключаюсь, — с ними приятно общаться, приятно ухаживать, приятно потрахаться. Но жить с ними — выше моих сил. С мужиками легче и ярче. И не нужно почти всегда тормозить себя во всем. — Это твой брат натолкнул тебя на такие мысли? — мой новый знакомый хватается за очередную догадку, снова загораясь, а я, наблюдая это, не могу, но хочу посочувствовать: весь психологический портрет наебнулся — а из-за чего?.. Правильно — из-за изначально неверных предположений. — Когда тебе было… — Бодя очень натурально изображает задумчивость. — М-м… Тринадцать?.. Пятнадцать, — он не спрашивает — заключает. — Нет, — отзываюсь очень спокойно, разбивая все вдребезги, и это так явно проступает на лице Богдана, что я бы его, может, даже пожалел, если бы был на это способен в принципе. — Ты сделал неправильные предположения о природе наших взаимоотношений. Вовка не совращал меня, не зажимал по темным углам, не лапал, и — уж тем более — не трахал. У нас сложились замечательные отношения, когда он с матерью переехал к нам, после того, как родители поженились, и эти отношения оставались такими до… — прикусываю жало и опускаю голову; перед глазами на миг расплываются багровые кляксы. — Всегда, — подбираю нужное слово, довольно быстро взяв себя в руки и умудряясь сохранять ровный тон. — Вовка любил меня — как друга, даже не как брата. А я любил его. После развода он сам предложил пожить у него, и я согласился. Если бы что-то было не так, как думаешь, я бы принял его предложение?.. — И ты никогда не представлял, что природа ваших отношений может измениться? — Боде явно нравится эта мысль — он готов вертеть ее так и эдак, развивая вширь и вглубь. — Никогда не думал, что было бы, если бы вы стали любовниками? Ты не был в юности влюблен в него? — Нет, — парирую я. — Не мой тип, — мне нравится, как разочарование проступает на его лице. — До отвращения педантичный, правильный, натурал до мозга костей. — И тебя это раздражало, — Богдан не спрашивает — решает, силясь ухватиться хоть за что-то, хоть за какую-то догадку. Но все бесполезно. — Ни грамма, — это действительно чем-то напоминает фехтование. — Он принимал меня таким, каков я есть, а я принимал его. Мы не пытались ломать друг друга, не пытались менять. Да и незачем было. Никого не должно ебать, кого я ебу, или кто ебет меня, пока это не выходит за пределы моей спальни. Володя это понимал, и проблем в общении у нас не возникало. — Ну, просто воплощение толерантности в чистом виде, — о, а это что-то новенькое; сарказм ему почти идет, хотя выглядит это ужасно непрофессионально. — Идеальный, любящий, заботливый и понимающий старший брат, о котором можно только мечтать… — он почти очарователен, кажется совсем настоящим, не психологом — собеседником. — И почему же ты убил его, Никита?.. — и все портит. — Что ты заладил, как попугай?.. — теперь разочарован уже я. — Не убивал я его. — А кто убил? — Богдан мгновенно включает профессиональный интерес, отдающий чем-то судебно-психологическим. — Не имею представления, — отвечаю холодно. — Бывший воспитанник, ученик — я не знаю. — Воспитанник?.. — едва заметно хмурится он, и кто-то другой бы, может, повелся, но не я. — Не делай вид, что не понимаешь, — он не раздражает всерьез, даже иррационально умиляет своей игрой. — Ты все пробил, прежде чем прийти сюда, и прекрасно знаешь, что Володя был директором интерната — приюта для неполноценных детей. Кто-то из них был инвалидом, кто-то просто с тяжелым характером, а кто-то действительно с психическими расстройствами. Кто знает, что таким детишкам могло взбрести в головы, спустя пару годков, после того, как покинули приют?.. Этого не знает никто. — Кроме тебя, — бедный Богдан — как утопающий цепляется за последнюю надежду. — Ты же что-то знаешь, правда? — Нет, — наблюдать за его мимикой — бесценно. — Это могут быть галлюцинации, бред, и еще масса, масса всего, — повторяю Димкины слова, внешне оставаясь показательно серьезным, и это весьма печалит моего гостя. — Я не могу с уверенностью утверждать. — Но? — Но там был кто-то третий, если я правильно помню, — решаю попробовать — вдруг хоть этот поверит. — Ты помнишь неправильно, — качает головой Богдан. — Там были только двое — ты и твой брат. — Три пары кровавых следов на паркете, — не сдаюсь я. — Только две — твои и его, — парирует Бодя. — Нет. — Да. — Но я видел эти следы, — горький смешок удается проглотить. — Я помню, как выглядел заляпанный кровью паркет. Три пары ног. — А ты помнишь про заляпанный паркет только это? — вроде бы оживляется Богдан, мысленно переключаясь на что-то. — Да. — Что конкретно ты помнишь? — в зеленых глазах живым огнем вспыхивает интерес. — Вовкины следы, мужские кроссовки сорок третьего размера, и босые ступни, предположительно, тридцать девятого, — без особого энтузиазма перечисляю я. — И все? — Бодя кажется глубоко морально неудовлетворенным. — Да. — Отпечатков ступней там не было, Никита, — тяжело выдохнув, сообщает он без удовольствия. — Зато на паркете было кое-что еще. Кое-что весьма интересное, над чем следаки до сих пор ломают головы. — И что это? — мне становится действительно любопытно, настолько, что даже решаю показать заинтересованность. — Вспомни и расскажи мне сам, — с легкой улыбкой предлагает Богдан, приняв, видимо, искреннее любопытство за игру. — Я не помню ничего интересного, — отзываюсь, прикрывая глаза, откидываясь назад и упираясь лопатками в прохладную стену. — Во-от… — тянет мой новый знакомый, вероятно, тыча пальцем в потолок, но я не открываю глаз, чтобы убедиться. — Тогда почему ты решил, что помнил бы, если бы убил своего брата? Состояние аффекта. Усмехаюсь, ровнее сажусь на кровати и с полминуты молча смотрю в его глаза. — Это версия, чтобы выстроить линию защиты? — усмешка к губам будто приклеивается. — Чего ты пытаешься добиться, предлагая это психу, который, предположительно, весьма кроваво укокошил собственного брата? Во что ты играешь, Бодя? — Я не играю, Никита, — качает головой он. — Я, как и ты, предполагаю. — И все-таки. — Если бы захотел, ты бы смог убедить в этом кого угодно, в том числе и психиатров? — уточняет он, хотя ответ уже знает. Знал после первых пяти минут общения. — Может быть, — хмыкаю, поведя плечом. — Вот только я не хотел и не убеждал. Некоторые из них сами так решили. — А ты что решил в связи с этим? — со всей возможной серьезностью интересуется Богдан. — Я решил, что долбоебизм человеческий неисчерпаем, как атом, и необъятен, как вселенная, — улыбаюсь, склонив голову набок. — А ты что решил, со мной пообщавшись? — Решил, что есть два варианта развития событий, — внешне он остается серьезным, но в зеленых глазах вспыхивают огоньки смешинок, которые, к сожалению, очень быстро гаснут, — или тебя посадят, или отправят на принудительное лечение — и я не знаю, какой из этих вариантов худший. — Это все, что ты можешь сказать, психолог? — язвлю не зло, просто промолчать неспособен. — Ты возмутительно ехиден, ты знаешь? — улыбается Бодя. — Знаю, — выдохнув, киваю я. — Так что еще ты можешь сказать? — Что ты не убийца, — моментально посерьезнев, отзывается он. — Осталось самое сложное — доказать это. — И ты хочешь попытаться? — хмыкаю, недоверчиво глядя на него. — Да, — легко отвечает Богдан, быстро, даже не думая. — Почему-то не хочу, чтобы тебя угробили на больничной койке или сломали в тюрьме. — Почему? — меня все еще забавляет эта ситуация, но уже по другой причине. — Ты мне понравился, — откровенность на грани детской непосредственности, которую взрослому человеку сыграть не так-то просто. — Это непрофессионально, — решаю поделиться, силясь оставаться серьезным. — А вдруг я убийца, и просто пытаюсь тебя расположить к себе? — Нет, — с глухим смешком выдыхает Богдан. — Если бы ты этого хотел, то вел бы себя иначе, — поднимается на ноги, убирает стул на место и забирает папку с подоконника, а я отслеживаю взглядом его движения, стараясь прикинуть в процентном соотношении… — Ты еще придешь? — срывается с губ быстрее, чем доходит, как со стороны это прозвучит. — Скорее всего, да, — уголками губ улыбается Бодя, поворачиваясь ко мне и опираясь на подоконник свободной рукой. — А ты к моему приходу попробуй вспомнить, что, кроме следов, было на полу в кабинете. — И когда ты вернешься? — врать себе — не в моих правилах. Действительно интересно, когда он придет снова, если все-таки придет. Сколько страниц дурацкого романа придется прочесть до того? На сколько идиотских вопросов ответить?.. — Не могу точно сказать, — качнув головой, он с полсекунды молчит, а после решительно направляется к двери. — Счастливо, Богдан, — не меняя позы, бросаю я, глядя, как капли дождя катятся по стеклу. — Пока, — мой новый знакомый стучит, и через несколько секунд щелкает дверной замок. Оставшись в одиночестве, вытягиваюсь на кровати и в медленно сгущающихся неестественных сумерках честно пытаюсь читать историю несчастной Джоанны… Сюзанны?.. Впрочем, не играет роли. Имя никак не влияет на непроходимую тупость и откровенный инженюизм главной героини, периодически вызывающий рвотные позывы, но от скуки можно начать читать даже такое. Здесь совершенно нечем заняться. Мне ничего не дают, даже обыкновенной бумаги и хотя бы огрызка простого карандаша. Во двор нельзя. Общаться — только с персоналом и ментами. Даже в столовую не пускают — отвратительный больничный хавчик в палату таскают. И не попишешь ничего, и не поделаешь. Остается только ждать. Ждать невесть чего, наблюдая, как густой темный дым заполняет помещение, и думать, что в следующий раз можно рассказать Богдану, а что — нет.