Чужая правда

Рана на ноге заживает медленно и создает массу неудобств. Я долго хромаю и таскаюсь в больницу. После, как только становится лучше, начинаю заниматься наследством, мудохаюсь с документами, и в итоге продаю все: квартиру, дачу, машину. Не то, чтобы задаром почти, но дешево. Осенью, купив пучок хризантем у старушки около парка, навещаю могилы мальчиков. Отвожу им цветы и сохраненные тайком безделушки. Вешаю фенечку на крашенный черным крест и оставляю порванную серебряную цепочку у могильной плиты. Ничего не говорю, только мысленно прощаюсь со своими маленькими призраками, и ухожу, не оглядываясь. Вскоре я покидаю город, поместив все имущество в небольшой чемодан. Путь неблизкий, перрон тонет в осеннем тумане, а я курю, дожидаясь поезда, и удаляю из архивов памяти ненужные файлы. Вторая часть ребуса обретает разгадку именно в этот день. Все выступы идеально входят в пазы. Шкатулка-головоломка собирается в тот миг, когда он занимает полку напротив. Я даже, кажется, слышу приглушенный звон мелодии. Моим соседом по купе оказывается странный молоденький паренек — Костя. Ему, наверное, лет двадцать-двадцать пять. У него чуть вьющиеся темные волосы, взгляд побитой собаки и дрожь на кончиках пальцев, но он улыбается и кажется весьма дружелюбным. На нем лежит какая-то печать, какая-то тяжесть, и я прекрасно знаю, что это. Мы с Костей долго беседуем, и в процессе выясняем, что держим путь в одно место и сходим на одной станции. Практически сразу же после приезда я покупаю дом на краю ПГТ и устраиваюсь фельдшером. Костя снимает комнату в доме какой-то древней старушки и идет механиком на СТО. Поселок маленький, все друг друга знают. Нормальной работы нигде нет. На фермах, в придорожной забегаловке, на заправке, СТО, и, вот, в пункте доврачебной помощи. Вскоре люди привыкают ко мне и начинают здороваться. Хотя поначалу и косятся с подозрением, как на любого чужака. Мы с Костей особо близко не общаемся с местными. Так уж получается, что держимся особняком, и за короткое время успеваем подружиться. Все постепенно налаживается. Мы привыкаем к новому месту и ритму жизни в нем, к новой работе и окружению. Поселок со всех сторон окружен лесом, совсем близко река, и каждые выходные здесь полно мужиков, приезжающих на рыбалку. Я сам люблю рыбачить, и Костю всегда стараюсь тащить с собой. Костя вообще неразговорчивый, но со мной трещит без умолку, и идет охотно, куда бы ни позвал. Я, бродя по лесу или стоя по колено в воде, с улыбкой вспоминаю Твин Пикс, глядя на высокие сосны да слушая плеск реки. Перед Рождеством рыбаков становится меньше из-за морозов, но местные веселятся, и поселок не кажется пустым. В праздничные дни морозы крепчают, под минус сорок. Мы с Костей подбираем восточноевропейскую овчарку неподалеку от станции техобслуживания. Животное уставшее, измотанное, грязное и замерзшее, но я знаю, что смогу его выходить. Чувствую ответственность за спасенную жизнь, пусть и собачью. Поразмыслив недолго, решаю назвать пса Графом, и кличка вроде бы приживается, впрочем, как и ее обладатель. Костя без ума от этой собаки, и балует Графа при любой удобной возможности. Я и сам ношусь с животиной. Лечу, кормлю, ухаживаю, выгуливаю, и это, разумеется, дает плоды. Весной на пса уже приятно взглянуть, а к лету он становится совсем взрослым. Я стараюсь уделять ему время. По утрам бегаю с Графом в любую погоду, а вечерами брожу с ним по лесам и грунтовкам меж окрестных полей. Осенью поселок всегда под утро утопает в тумане. Мне нравится бегать в этом тумане со своей овчаркой. Нравится смотреть, стоя на веранде, как первые лучи холодного октябрьского солнца золотят молочную дымку. Как редкие лиственные деревья окрашиваются во все оттенки алого и рыжего. «Огонь и кровь» — думаю я. А после перед мысленным взором всегда всплывает образ Кости. Я знаю, что Костя не так прост, как кажется. Знаю, что Костя пережил глубокую психологическую травму, не сломавшую его, но заставившую переродиться. Также я знаю, что Костя очень хорош в убеждении, если решается с кем-то заговорить. Не просто в убеждении — он будто влезает в разум собеседника, и, я уверен, способен заставить того сделать все, что угодно. Он словно гипнотизирует. Внушает, программирует, ничего не делая. Еще я знаю, что Костя — убийца. И жертва. Но с жертвой он себя не ассоциирует. Это не затянувшаяся фаза отрицания. Нет. Просто Костя — сильный мальчик. Слишком сильный. И очень одаренный. Мне кажется, он, глядя на человека, видит его насквозь. Видит душу и все пятна грехов на ней. Я знаю, что Костя больше не станет убивать, если обретет свою константу, найдет, за что уцепиться сознанием. Я — его константа. Мой дом на краю ПГТ, виднеющийся в тумане — как маяк для Кости. То, что заставляет возвращаться в реальность из штормящего моря собственного сумасшествия. Дара или проклятия. Я знаю, что Костя — Жнец. Понял это еще в поезде. Иначе и быть не могло. Но каждый пятничный вечер пью с ним, приглашаю домой на ужины и хожу на рыбалку в выходные. Я даже люблю его. Люблю и жалею, как можно любить и жалеть младшего брата. Измотанного, никому не нужного ребенка с тяжелой судьбой. Костя отвечает взаимностью. Вот такая у нас любовь — абсолютно платоническая, лишенная всякого сексуального подтекста. Возможно, если бы Костя не был психологически травмирован, все могло сложиться иначе, но мне не хочется рассматривать этот вариант. Я вижу Костю рядом, но не в своей постели. Хочу заботиться о нем, оберегать и помогать держаться в реальности. Потому что сочувствую, понимаю, и, возможно, на подсознательном уровне пытаюсь искупить Володины грехи, и так уже смытые кровью. Костя не возражает. Он знает, что я знаю о нем все, и сам знает обо мне не меньше. Даже пробную удочку закидывает однажды за ужином: «Видать, что-то недоброе случилось в жизни квалифицированного специалиста, если он решил все бросить и уехать в эту глушь, чтобы лечить здесь фермеров да старушек». «Видать, в жизни симпатичного молоденького мальчика тоже, если он решил сбежать из областного центра в такое глухое зажопье» — парирую я. И мы больше не возвращаемся к этой теме, но напряжения в общении у нас не возникает. Костя знает, что я… Другой. Он видит это, как ангелы смерти видят срок жизни человека, его истинную сущность. И он никогда никому не расскажет правды обо мне, потому что я никогда не расскажу никому правды о нем. Мы вместе играем в нормальность. Играем уже почти год, но со средины сентября что-то идет не так. Мне начинают сниться сны. Огонь, кровь, стрельба, и среди всего этого — Богдан. Я понимаю, что очень скоро что-то изменится, и даже догадываюсь, что. Жду этих перемен. Жду всю осень. Переломный момент наступает, спустя почти три месяца после первого сна. В конце ноября две тысячи семнадцатого, одним морозным утром появляется тот, кого я ждал увидеть. Он возникает во дворе моего дома и под первым снегом идет по пожухлой, покрытой инеем траве, к крыльцу. Бодя в костюме и при галстуке, только выбравшийся из салона новенького вседорожника. И выглядит мой бывший психолог так, словно за последний год постарел лет на пять. — Как ты меня нашел? — почесывая Графа за ухом, спрашиваю, вместо приветствия, скашивая взгляд на Бодю, но не выпрямляясь. — Это было несложно, — немного смущенно улыбается Богдан — совсем как прежде. — Я больше решался, чем искал тебя. — Какими судьбами? — интересуюсь, выпрямляясь. Зная, что он скажет. Зная, что я отвечу. И, зная, что после положительного ответа, в ту самую секунду, как слова сорвутся с губ, вся моя налаженная, устоявшаяся жизнь в этой глуши полетит в пизду. — Мне нужна твоя помощь, Бес, — очень серьезно сообщает Бодя, начиная казаться еще старше, и я чувствую, как губы сами собой растягиваются в предвкушающей улыбке.