Чужая правда

Только упав на свежие хрустящие простыни, пахнущие весенним ветром и каким-то порошком, я понимаю, как вымотался за день, и ощущаю это всем телом. Немного болит спина, но это нормально, если грохнуться на нее с полутораметровой высоты. Ощутимо ноет нога, но и это естественно, если рассечь ее до кости, а потом быстренько заштопать. Некоторая слабость — это из-за кровопотери и бессонной ночи. Но, в целом, я просто устал. Не столько физически, сколько морально. Вымотался. И признаваться себе в этом не стыдно. Лекарства постепенно начинают действовать. Сознание затягивает густым молочно-белым туманом, и, слушая шум воды, доносящийся из ванной, я понимаю, что отключусь, так и не дождавшись плещущегося уже минут двадцать Богдана. Комната медленно тает, теряя свои очертания. Туман становится гуще, и наволочки пахнут уже не весенним ветром да порошком, а сосновой хвоей и прелой листвой. Я стою на поляне посреди осеннего леса. Посеребренная инеем пожухлая трава сверкает в первых лучах восходящего солнца. Холодом пробирает до костей. Октябрь погодой не радует. В воздухе образуются облачка пара от дыхания, пока пытаюсь согреть замерзшие пальцы. Я усмехаюсь, осознавая, насколько бессмысленна эта затея, и, прикрыв глаза, глубоко вдыхаю. Холодом обжигает. В воздухе, помимо запаха хвои и сырости, удается различить другой — знакомый до тошноты, естественный, почти ставший привычным в последнее время — запах еще теплой крови. Взглянув под ноги, понимаю, откуда он, видя багровые капли на рыжей листве, а после перевожу взгляд на руки, и даже не удивляюсь. По локти. Словно алые перчатки на мне. И ножницы, зажатые в ладони, скользкие от крови. Это не вызывает ни отвращения, ни страха. Ледяное безразличие, и только кривая полуулыбка, растягивающая губы. Я в этой жизни уже ничего не боюсь, и как раз это должно бы пугать. Но нет. Не пугает. Постепенно туман окрашивается серым, лучи утреннего солнца исчезают, а в смеси запахов удается уловить нотки давно знакомого одеколона, но не пугает и это. Холодная ладонь ложится привычной тяжестью на мое плечо, и не нужно даже оглядываться, чтобы знать, кто застыл за спиной. Не нужно видеть, чтобы понимать, как сейчас он выглядит. Пахнет кровью и одеколоном. Сильно, густо — до тошноты. — Никита, — голос Володи прежний, но, кажется, что-то булькает где-то, хлюпает и глушит звук. — Ник, посмотри на меня, — могильный холод от прикосновения медленно разливается по телу; хватка на плече крепнет. — Я не хочу, — признаюсь честно. — Боишься, — мертвый Вовка отвратно усмехается — по голосу слышно. — Нет, — легко отзываюсь и нисколько не лукавлю. — Я не боюсь ни тебя, ни себя. Просто ты неинтересен мне более. Уходи. — Никита, — звучит как шорох сухой листвы — едва различимо, и хватка на плече уже не ощущается, — Никита, — тепло медленно растекается по телу от чужого прикосновения, и интонация меняется. — Ник, — Богдан чертит кончиками пальцев какой-то непонятный узор меж моих лопаток, не целуя — просто прикасаясь к коже обветренными губами. — Ник, ты спишь? — Пытаюсь, — запускаю руку назад, наугад попадая во влажные после душа, завившиеся волосы на его затылке. — Что ты делаешь? — Ну-у, — мурлычет Бодя, оглаживает бок и, скользнув ладонью по прессу, забирается кончиками пальцев под резинку плавок. — Как бы объяснить?.. Я собираюсь трахнуть тебя, — выдыхает в затылок, прижимаясь теснее, притираясь. От прикосновения кожи к коже по телу разливается знакомый жар. От Богдана сочно пахнет мятой и лаймом. Этот запах вытесняет, стирает даже воспоминания о другом — тошнотворном, густом и солоновато-металлическом. В полусне не остается и намека на кошмар. — Знаешь, учитывая мое состояние, думаю, это не лучшая идея, — пытаясь слушать голос разума, без особого энтузиазма произношу я, чувствуя, как по телу разливается тепло от прикосновений. — Я аккуратно, — Бодя тычется губами куда-то в лопатку и, отстранившись, надавливает на плечо, вынуждая откинуться на спину, — и все сам. — Так неинтересно, — усмехаюсь, заглядывая в его темно-зеленые, почти изумрудные при таком освещении глаза. — Я не умею быть бревном в постели. — Учись, — восхитительно голый Богдан легко перекатывается, осторожно отталкивается и, устроившись поверх моих бедер, весом припечатывает к матрасу. — Это будет интересный опыт, — ерзает, едва ощутимо трется, устраиваясь удобнее, и, улегшись, грудью прижимается к груди. Между нашими телами только тонкая простыня, и сейчас она кажется невероятно раздражающей. То ли кожа Богдана такая горячая после душа, то ли меня снова морозит, но хочется прижаться теснее — вплотную, и чтобы не было ничего лишнего. — Сильно сомневаюсь, — оглаживаю его согнутую в колене ногу от щиколотки до бедра, на миг сминаю под пальцами ягодицу и, скользнув ладонью на поясницу, прижимаю Бодю теснее. — Но, ты прав, попробовать можно. — Я всегда прав, — улыбаясь, выдыхает он в подбородок, а в следующий миг я губами чувствую эту улыбку, растворяющуюся в поцелуе. Богдан никуда не торопится, сразу же уступает инициативу мне, и только чертит кончиками пальцев линии от висков вниз, к подбородку, будто запоминая, запечатлевая в памяти черты лица. Я сразу же пользуюсь выпавшей возможностью, отстраненно удивляясь, что нет привычного жара, нет огня на грани помешательства, такого естественного, правильного для нас. Есть только странная щемящая нежность, но менять что-то сейчас совсем не хочется. Хочется принять правила игры, заданные Богданом, позволив всему сложиться так, как задумал он, и я не вижу смысла поступать наперекор желаниям. Запускаю пальцы в короткие влажные кудри на его затылке, не стремясь притянуть ближе или удержать, только поглаживая, перебирая прядки. И Бодя сам льнет ко мне. Жмется, выгибаясь с поразительной, странным образом незамеченной до этого момента хищной грацией, притирается, соскальзывая чуть ниже. Глухо стонет в поцелуй, когда зубами легонько прихватываю нижнюю губу, и выглядит сейчас такой восхитительной, опьяняюще прекрасной блядью, что я удивляюсь, почему он прежде не показывал эту свою сторону. Простыня с каждой секундой кажется все более раздражающей и, недолго думая, я, придерживая Богдана, заставляю приподняться, а после, сдернув ее, отшвыриваю комком куда-то в угол. И все становится естественным, правильным. Таким, как надо. Бодя грудью прижимается к груди — кожа к коже, коленями стискивает мои бока, выгибается, позволив ощутить движение лопаток под ладонью и такой необходимый сейчас, правильный жар. Соскальзывает ниже, оставляя поцелуй под линией челюсти, кончиком носа чертя полоску по шее, прикусывая кожу под кадыком, оставляет засос у ключицы и цепочкой легких поцелуев-укусов спускается вниз по груди. Я приглушенным тяжелым выдохом отзываюсь на каждое касание, чувствуя, как возбуждение плавно разливается по телу теплыми волнами, и просто не могу улежать спокойно. Мне нужно, жизненно необходимо чувствовать Богдана еще ближе. Огладить бедра, смять ягодицы, пересчитать ребра подушечками пальцев, оставить пару-тройку засосов на светлой коже. Происходящего мало, легких касаний недостаточно. И хочется ярче, больше привычных эмоций, больше отклика. Но, чтобы получить его, нужно опрокинуть Бодю на лопатки, подмять под себя, коленями разводя ноги, сжав запястья, зафиксировать над головой, и зацеловать все, до чего удастся дотянуться. А я не могу. Просто не могу, потому что швы на ноге разойдутся, и все это закончится весьма неприятно. Приходится довольствоваться малым. Запустив пальцы в волосы, несильно тяну, вынуждая Богдана податься вверх. Оглаживаю то, до чего удается дотянуться в такой позе и, надавив на затылок, вынуждаю склониться ближе. Прикусываю кожу там, где на шее бьется пульс, оставляя наливающееся красками пятно засоса и, ощущая на языке солоноватый привкус чужой крови, с наслаждением вслушиваюсь в низкий приглушенный стон. Бодя ерзает надо мной, скользнув стояком по животу, лбом утыкается в ключицу и, шумно выдохнув, подается назад, удобно вжимаясь ягодицами в ладони. Я сжимаю упругую мягкую плоть всего на миг, не пытаясь удержать Богдана, позволяя ему соскользнуть ниже, проехавшись коленями по простыне и, перекатившись, улечься поперек кровати. Он помогает стянуть плавки, утыкается подбородком в мое бедро, устраиваясь с максимальным комфортом, возможным в подобной позе, оставляет поцелуй чуть ниже пупка и, вероятно, даже не подозревая, как это выглядит со стороны, совершенно порнушно облизывается. Возбуждение волной жара прокатывается от кадыка к паху, и желание подмять Бодю под себя становится с трудом выносимым. Богдан бросает на меня короткий взгляд из-под угольно-черных ресниц, склоняется ниже и, кончиком языка прочертив широкую влажную полоску от основания до головки, забирает член в рот. Я давлюсь выдохом, прикрываю глаза и сминаю под пальцами шуршащую простыню. Бодя слишком хорош в том, что делает. Так нечестно. — Вот, значит, как ты решил трахнуть меня? — с трудом выдавливаю из себя, чтобы хоть на что-то отвлечься. Хоть как-то переключиться. Голос низкий и хриплый — почти чужой. От ласкающих движений горячих губ и языка хочется выть в голос. Богдан вытворяет что-то такое, от чего способность соображать с инфернальной быстротой улетучивается, и мне остается только плавиться в чужом жаре, утопая в ощущениях. Чтобы хоть как-то уцепиться за реальности и удержать рвущиеся наружу шумные выдохи, сминаю под пальцами ткань наволочки, прикусив губу, прикрываю глаза, но все равно не могу не подаваться навстречу прикосновениям. Со стоном дугой выгибаюсь на кровати, скользнув ногой по простыне, и тут же чувствую, как острой болью обжигает лодыжку. — Ты не можешь вести себя спокойно? — скользнув кончиком языка по всей длине, спрашивает Бодя, коротко лизнув головку, лукаво косясь на меня. И голос у него такой, такой взгляд, такие покрасневшие губы… Кажется, кончить можно только от легких прикосновений и открывшегося вида. — Ну, что с тобой делать, — Богдан тяжело, картинно вздыхает, собираясь вернуться к прерванному занятию, но я, перехватив его за запястье, тяну вверх, на себя. — Иди сюда, — и лучше бы мне молчать, но поздно. Бодя легко перекатывается, устраиваясь сверху и сжимая коленями бока, склоняется ниже, почти ложится, скользнув влажной головкой налитого члена по животу, вжимается грудью в грудь и, кажется, собирается, перегнувшись, дотянуться до тумбочки. Ловлю его лицо в ладони и целую в припухшие губы. Богдан такой отзывчивый, непривычно открытый сейчас. Мне хочется зацеловать его шею и ключицы, оставляя отметины, огладить всего, ощущая, как сильное тело выгибается под ладонями, опрокинуть на лопатки и хорошенько втрахать в матрас, срывая с губ шумные выдохи и приглушенные стоны. Но первая попытка шевельнуться, впившись в беспечно подставленную шею, вызывает новую волну боли, и приходится с легким разочарованием признать, что подмять Бодю под себя сегодня не получится. — Что это ты, блядь, делать пытаешься? — почти злобно шипит он, и в сочетании с пьяным взглядом это весьма забавно — некоторый диссонанс вызывает. Выгибаясь, подается назад, трется о мой стояк, зажимая его меж ягодиц, и ощутимо прикусывает кожу у шрама под ключицей. От мешанины ощущений картинка немного расплывается перед глазами. — Даже не думай рыпаться, — выдыхает Богдан в губы, подаваясь вперед. — Я сам. Волна дрожи прокатывается по всему телу от прикосновения горячей бархатистой кожи к чувствительной головке. Бодя тянется к тумбочке, находит, что искал, и, устроившись удобнее, щедро выдавливает смазки на ладонь. Одной рукой цепляется за изголовье кровати, заводя другую за спину, и растягивает себя торопливыми движениями. Прикусывая губу, прикрывает глаза, и выражение лица у него такое… Я, глядя на него, моментально начинаю жалеть, что, даже заменив чужие пальцы своими, сейчас не смогу легко и быстро сменить позу, дабы наблюдать все с другого ракурса. Приходится довольствоваться тем, что есть. Касаюсь ладонью шеи Богдана чуть ниже линии роста волос, надавливаю несильно, вынуждая склониться ниже. Оглаживаю, ненадолго задержав руку, чтобы почувствовать под кожей биение его пульса, и, скользнув вверх по скуле, подушечкой большого пальца очерчиваю контур приоткрытых ярких губ. Бодя прикусывает палец машинально, коротко влажно касается кончиком языка, и тут же отпускает, распахивая глаза, очаровательно по-блядски улыбаясь. А я стараюсь запомнить все. Сохранить в архивах зрительной памяти эту похабную улыбку и тени от пушистых ресниц, россыпь едва различимых веснушек на покрытых легким румянцем щеках, влажные темно-русые кудряшки, прилипшие к взмокшему лбу, и шальной взгляд ярких зеленых глаз, подернутых полупьяной дымкой. Что-то подсказывает, что вряд ли мне удастся еще раз увидеть все это. Подаваясь назад, Богдан влажной от смазки ладонью зажимает мой член меж ягодиц, устраивается удобнее, кольцом пальцев обхватывая у основания, прикусывает губу и, прогнувшись в пояснице, с протяжным приглушенным выдохом насаживается одним плавным медленным движением, замирая ненадолго, позволяя нам обоим привыкнуть. И какой же он охуенно тесный, влажный, горячий. Потрясающе открытый сейчас, ничем не защищенный, настоящий. Его хочется запомнить именно таким — с одурманенным, но живым-живым взглядом, влажными завившимися волосами, припухшими яркими губами и начинающей поблескивать от испарины кожей. И я запоминаю, сохраняю этот образ в памяти, как на жестком диске, вплоть до того момента, пока Бодя, выдохнув, не начинает двигаться. Поначалу медленно и размеренно, испытывая явный дискомфорт, стараясь ровно дышать и не торопиться, но терпения надолго не хватает. Как только привыкает к ощущениям, тут же срывается на безумный, совершенно немыслимый ритм, напрочь забывая о самоконтроле. У Богдана потрясающий голос. Приглушенные низкие стоны, разносящиеся над комнатой — как музыка. Они только еще больше заводят, и вовсе не тонут в смеси шорохов ткани, скрипа кровати, шлепков кожи о кожу да моих тихих выдохов. Четко отпечатываясь в памяти, сохраняются где-то рядом с образом по-блядски очаровательно соблазнительного Боди. Застывая ненадолго, Богдан глотает полузадушенный стон, прикусывает костяшки пальцев и снова начинает двигаться. Я могу только тонуть в волнах не принадлежащих мне эмоций, чувствуя чужое удовольствие так же остро, как собственное, могу только поддерживать Бодю под ягодицы, только чертить кончиками пальцев неясные узоры на взмокшей гладкой коже меж лопаток и стискивать бока с такой силой, что наутро явно проступят синяки. Мы оба слишком близко к краю, и в таком ритме долго не продержимся, а вид и голос Богдана только подталкивает к финишу. Боде хватает нескольких уверенных движений сомкнутых кольцом пальцев, нескольких глубоких толчков, чтобы кончить, утягивая меня за собой. Он вцепляется в плечи, прикрывая глаза и запрокидывая голову, низко, хрипло стонет, содрогаясь всем телом, сжимаясь, пульсируя так, что перед глазами у меня на миг темнеет, а в следующую секунду чернота расцветает огненной метелью. После я курю, сидя на полу возле кровати, ковыляю по спальне, не в силах уснуть, и наблюдаю, как за окнами начинает брезжить рассвет. Нога ноет, а ушибленная спина ей вторит. Богдан дремлет, раскинувшись на смятых простынях, и лицо его в утреннем полумраке кажется совсем юным, умиротворенным. Рассматриваю темные кудри, разметавшиеся по светлой наволочке, пересечение линий на ладонях раскинутых рук, и, думая, что он не заслужил такой судьбы, убирая с лица прядки завившихся волос, целую в лоб, а после, найдя отброшенную в угол простыню, повязываю вокруг бедер и покидаю спальню. В зале, не включая свет, сажусь на пол и, наблюдая, как все постепенно окрашивается розоватым утренним светом, думаю, глядя на карту, текст сообщения на листке, закрепленном над ней, личные дела и снимки с мест преступлений. Все предельно просто и понятно. Илья Разин выбрал очень легкий шифр, но, чтобы разгадать его, я трачу с полчаса. Суть доходит только когда комната полностью розовеет в рассветных солнечных лучах. Часть букв и цифр — это координаты, подсказка для ментов, послание. Он прямым текстом говорит им, где искать улики, которые помогут расколоть последнего субъекта из квартета, уже и так зная, что они найдут его. Илья все просчитал. Это своеобразный белый флаг. Он сдается, но не в руки правосудия. Просто признает свое поражение в нашей игре, хотя без труда мог выиграть. Он уступает мне. Вторая часть шифра — это послание именно для меня. Не для кого-то другого. Это время и место. Он предлагает мне пересечься, и, вероятнее всего, полностью осознает, что в назначенный час может встретиться с ментами, а не со мной. Но Илья прекрасно понимает и то, что я не сдам его. Не стану. От собственного идиотизма становится несколько горько, но что уж тут поделаешь. Признавать ошибки всегда весьма неприятно, но необходимо, если хочешь двигаться дальше. Я хочу, и потому, криво усмехаясь, киваю своим мыслям, расставляя все по местам в огромном пыльном архиве памяти. Моя ошибка в том, что я думал, будто Илья убьет четвертого. Он не убьет. Даже не собирался. Он собирался кинуть его ментам, как роскошный подарок с барского плеча, просчитав все сразу, зная прекрасно, что субъект так и так сдохнет, а значит, ритуал, в любом случае, будет завершен. Качаю головой и, морщась от боли, кое-как взбираюсь на диван, чтобы отметить крестом нужное место на карте. Не знаю, что здесь находится — может, гараж, может, дом загородный, но улики, которые понадобятся, дабы расколоть субъекта и доказать его вину, обнаружатся именно там. Где-то в спальне дико орет мобильник Богдана, заставляя меня вынырнуть из размышлений в реальность, и я с тоской думаю, что никто, кроме Петровича, в такой час звонить не может. Значит, старый сыскарь нашел что-то или кого-то. Значит, Илья просчитал все верно, да и я в расчетах не ошибся. Не здесь, по крайней мере. Бодя щелкает зажигалкой в кухне, с грохотом ставит чайник и что-то запальчиво доказывает человеку, позвонившему в такую рань. Не вслушиваюсь в слова, не пытаюсь осмыслить их. Тянусь к развешенным на стене снимкам, морщась от боли в ноге, медленно снимаю их и собираю в аккуратную стопку. Они не понадобятся больше. Мне — нет. Я успеваю снять все фотографии и листки, покрытые ровными строками печатного текста, к тому моменту, как полностью одетый, свежий после душа, но небритый и взъерошенный Богдан влетает в комнату, на ходу отпивая кофе из чашки. — Ты спал? — спрашивает он, тормознув, ставит ее на край стола, бросает взгляд сначала на мою ногу, после на стену, и вопросительно изгибает бровь. — Что здесь происходит, Никита? — Я размышляю, — легко отзываюсь, пожав плечами, и разрываю листок с текстом сообщения напополам. — Тебе звонил Петрович? — Да, — на дне глаз Богдана пылает странный, непонятный огонь, в котором есть что-то от азарта погони, и мне кажется это почти забавным. — У них есть ДНК четвертого субъекта. Это Иван Олегович Пахомов… — Приютский врач, — заканчиваю фразу за него, криво усмехаясь и кивая своим мыслям. — Ничего другого я и не ожидал. Тот, кто при необходимости сумеет прикрыть или найдет выход из неприятной ситуации. — Все это время ты знал, — разочарованно заключает Бодя. — Я предполагал, — поправляю его. — Почему мне не сказал? — хмурится Богдан. — Потому что людям свойственно заблуждаться, и я — не исключение. Иной раз собственный идиотизм и узколобость поражают даже меня самого, — признаюсь честно, раздирая листок еще на две части. — Как сейчас, например. — Что ты имеешь в виду? — мой психолог явно недоумевает. — Я ошибся насчет Жнеца и его четвертой жертвы, — признавать это неприятно, но иного выхода нет. — Ее не будет. Вы не нашли Пахомова раньше, как ты мог ошибочно заключить. Жнец подарил его вам, отдал, выбросив белый флаг. Сообщение на моем мобильнике — это и есть тот самый белый флаг. — Он сдается? — казалось бы, Богдан неспособен округлить глаза еще больше, но как-то у него получается… — Нет, — качаю головой, выбрасывая обрывки бумаги в ведро под столом. — Он отдает Пахомова в руки правосудия, вручая его жизнь и судьбу вам. Смотри на карту, — киваю на крест с координатами над ним, и Бодя хмыкает. — Это подсказка для вас. Там нужно искать. Я не знаю, что находится в этом месте. Может, дача, может, гараж или еще что-то в этом роде, но, думаю, тайник Пахомова именно там. Такие, как он, всегда собирают трофеи, и не мне тебе это объяснять. Вы найдете в этом месте то, что поможет надавить на него, расколоть и отправить за решетку. Он уже ваш. Сейчас. В этот самый миг. Четвертого убийства не будет. Игра окончена. — Не будет, конечно, — тяжело выдыхая, кивает Богдан. — Пахомов задержан. Но что со Жнецом? — А что с ним? — картинно изгибаю бровь я, усердно изображая полнейшее непонимание. — Херня с ним какая-то, — отмахивается Бодя, морщась почти болезненно. — Все сошлось, Жнец и Илья Разин — один и тот же человек. Ну, я так думаю. Во всяком случае, по всему именно так выходит. Но тут-то как раз и загвоздка… — мнется недолго, стараясь, видимо, подобрать слова, но вскоре бросает эту нелепую затею. — Илья Разин погиб два года назад. Отмечал майские праздники с коллегами на даче одного из них. Все здорово нажрались. Толком так и не разобрались, была это тлеющая сигарета или неисправная проводка, но все четверо сгорели, судя по останкам. Твой Жнец, по всему выходит, два года уже покойник, Никита. — Нет, — тяну, криво усмехаясь. — Он просто далеко не дурак, Бодя. — Ты считаешь, что он жив, — заключает Богдан. — Я считаю, что вы его не найдете, — решаю сообщить на всякий случай. — Продолжать поиски нет смысла. Вы гоняетесь за призраком. А вот Пахомов сознается и сядет, но проживет недолго после этого. Попомни мои слова. Я знаю, как все будет. — Почему ты уверен, что Жнеца не найдут? — не отстает Бодя. — Потому что это было последнее убийство, — озвучиваю выводы не эмпата, не медиума и не экстрасенса — обыкновенного, хоть немного мыслящего и чуть-чуть шарящего в психологии, человека. — Он больше не станет убивать и нигде не засветится. Ритуал завершен. Уже нет смысла марать руки кровью. Его вендетта подошла к своему логическому завершению. — То есть для Ангела Смерти это конец? — неверяще вопрошает Богдан. — Нет, — печально усмехаясь, качаю головой и не понимаю, как можно так тупить, отказываясь замечать очевидное. — Это начало. Новой жизни. И для меня тоже. — Ты твердо решил, что уйдешь? — Бодя задает вопрос, только чтобы убедиться, и так прекрасно зная ответ. — Конечно, — утвердительно киваю. — Я не бросаю слов на ветер. Уйду, потому что для меня нет смысла здесь дольше оставаться. — И куда же ты уйдешь? — он интересуется спокойно, ни тоном, ни мимикой не показывая, как ситуация бесит его, и я в очередной раз восхищаюсь самоконтролем Богдана в отдельных ситуациях. — Где будешь начинать эту новую жизнь и как? Где я смогу найти тебя, Бес? — Смысл новой жизни в том, что со старой она никак не связана, — говорю, грустно улыбаясь. — Если ты сможешь найти меня, Бодя, это будет никак не новая жизнь. Он недолго молчит, прикрыв глаза, качает головой, а после смотрит на меня таким взглядом, от которого внутри все переворачивается. — Никита, останься, — делает последнюю попытку, прекрасно понимая, что она обречена на провал. — Прощай, Богдан, — целую его в лоб и, развернувшись, ухожу собирать немногочисленные пожитки. Минут через десять хлопает входная дверь. Бодя уезжает к Петровичу. Покидая подъезд, я бросаю ключи от квартиры в почтовый ящик и с непередаваемой легкостью шагаю в залитый солнечным светом двор, оставляя прошлое позади.