Тринадцатый-Счастливый

В октябре Лаки сдает очередные анализы, результаты которых радуют и даже несколько удивляют Эмму, хотя, казалось бы, эту женщину уже ничем не удивить. Мне не нужно видеть результаты, не нужно слушать объяснения, чтобы знать: совсем скоро Рыжик будет совершенно здоров. Это сквозит в каждом его жесте, в каждом взгляде и улыбке. Он с каждым днем поправляется, потихоньку прибавляет в весе, шерсть и волосы теперь снова блестят, глаза обрели прежний цвет, и на щеках Лисенка иногда проступает вполне здоровый очаровательный румянец. Я не сомневаюсь, что совсем скоро от болезни не останется и следа. Рыжий увлеченно читает все, до чего способен добраться, вечерами возится в своем кабинете, набирает что-то, высчитывает, пишет… Периодически таскается с малой, и, кажется, почти не устает. Наблюдаю за этим, когда получается, и не могу скрыть улыбку. Жизнь постепенно налаживается. Не так быстро, как хотелось бы, но никто не говорил, что все и сразу будет хорошо. Так просто не бывает. Мама Люба возится в саду, готовит и не может нарадоваться, когда мы с Колькой, возвращаясь из города голодные, как черти, тащим Рыжика с собой за стол и сметаем все предложенное. Лидия Андреевна ведет дневник и записывает свои наблюдения, утверждая, что совсем скоро ее работа здесь закончится. Машка вяжет шарфы, носки и пинетки, собирает в саду расцветшие хризантемы и уже планирует, что посадит весной. Аскольд бесится с детьми и таскает Рыжику какие-то записи от Смирновой. Я подумываю вернуться в «Бету», если это будет мне позволено, и чувствую себя почти счастливым в этом почти дурдоме, где почти неуправляемые женщины носятся по комнатам в поисках почти ежечасно заползающих куда-нибудь детей. В ноябре выпадает первый снег. Поразительно быстро идущий на поправку Лаки стоит у окна в зале, смотрит на кружение белых пушистых хлопьев за стеклом и, не поворачиваясь к нам с Колькой, заявляет, что должен съездить в город. Огонек вообще становится излишне деятельным и почти невыносимым в ноябре. Почти таким, как прежде. И, может, меня бы это раздражало, если бы не некоторые обстоятельства, но сейчас, напротив, только радует. Слишком долго я ждал, что рыжему станет лучше, слишком извелся за эти полгода, и теперь не могу не радоваться, когда он разводит бурную деятельность. Даже практически не возражаю, когда он решает ездить к Валентине Ивановне трижды в неделю и сидеть в лаборатории неограниченное количество времени. Даже практически не ору, когда он об этом сообщает, как бы между делом. Я настолько рад его выздоровлению, что сейчас готов позволить Рыжику почти все. Будто ему когда-то требовалось мое позволение… Колька, вызвавшись добровольцем, возит Лаки в город и из города, так что особо переживать насчет этого не приходится. У Аскольда как раз мало работы. Количество рейдов сокращается после того, как в конце месяца «Бета» ловит стаю мутантов, похожих на тех, с которыми мы столкнулись когда-то и от которых мне на память остался шрам на плече, ноющем с недавних пор на перемену погоды. Стаю ребята доставили Смирновой, и это отчасти меня напрягает, но тот факт, что Колька постоянно рядом с Лаки, немного успокаивает. Я не могу запретить Вермандо участвовать во всем этом, не могу держать его взаперти и лишить возможности заниматься любимым делом. Считаю это бесчеловечным, потому смиряюсь с его дурацким и, как мне кажется, чрезмерным рвением к работе. Эксперименты, сыворотки, вакцины, тесты — чем бы дитя ни тешилось… Лишь бы не тащило споры смертоносных вирусов и кровь неведомых тварей в дом. В декабре на пойманной стае мутантов испытывают новую сыворотку, основанную на антителах, содержащихся в крови Лаки, и, как он ни порывается, Смирнова не позволяет, к счастью, участвовать во всем этом, утверждая, что его организм еще недостаточно окреп. Валентина Ивановна выпирает Огонька в отпуск как раз перед началом эксперимента, и я безмерно благодарен ей за это. Впрочем, мне тоже удается уйти в отпуск, так что Новый год и Рождество мы все вместе проводим в доме за городом. В предпраздничные дни мама Люба с Машкой печет имбирные пряники, и весь дом пропитывается мягким приятным запахом. Колька играет с Ингрид, бесящейся в снегу. Стаскивает со спины овчарки совсем потерявших страх карапузов, смеется и по всему дому собирает разбросанные игрушки, на которые я не успел наступить впотьмах. Рыжик периодически созванивается со Смирновой по видеосвязи и после каждого сеанса ходит с обиженной моськой около пятнадцати минут. Потом вроде успокаивается, на что-то переключаясь. Я смотрю на него, на детвору, на наших прекрасных дам, спорящих в кухне, на смеющегося Кольку, и осознаю, что никогда, наверное, за тридцать с лишним лет не чувствовал себя настолько счастливым. Настолько правильно во всей этой неправильности. Во всем этом шумном сумасшедшем доме с лаем собаки, детским довольным визгом, женскими причитаниями и странным громыханием из кабинета Лаки. Гармония с собой и с окружающим миром — вот, что это, вероятно. Другой бы, может, рехнулся от всего этого, а мне хорошо. Вечером двадцать четвертого декабря приходит сообщение от Дока. Голос у него усталый, но довольный. «Вся экспериментальная группа жива. Теперь у нас есть лекарство, — говорит Сашка, поправляя очки и еле заметно улыбаясь. — С Рождеством, мужики!» А следующим утром Анька произносит первое слово, которое мне удается понять, и это слово — «Папа». Совершенно неясно, кого из нас она зовет, но к малой, разобравшей игрушечный ствол, мы с Лаки прибегаем из разных углов комнаты.