Тринадцатый-Счастливый

После венчания проходит больше недели, прежде чем я понимаю: с Лаки происходит что-то. Что-то правильное, нужное. То, чего так долго ждали мы все. Вермандо будто не мог сразу поверить, просто не позволял себе верить в произошедшее. И вот теперь, наконец-то, осознал, что все это было не дурацкой шуткой, не попыткой связать себя узами брака с покойником, и, уж конечно, я поступил так не из жалости. До него будто доходит, что я серьезен, и действительно хочу строить будущее вместе с ним. Вместе растить ребенка и налаживать жизнь. А иначе… Иначе на кой черт мне это все?.. Он начинает думать, анализировать и, слава всему, во что верит этот рыжий хвостатый князь, приходит к правильным выводам. Крутит их, вертит, разглядывая со всех сторон, не озвучивает, но по нему видно — в определенный момент в башке что-то щелкает. Я, разумеется, момент этот упускаю, и наблюдаю уже только результат. Возможно, Лаки обдумывает и взвешивает все одной из бессонных ночей, в перерывах между приступами изматывающего кашля. Возможно, пока я отсутствую на даче. Не знаю. Он просто прекращает говорить о смерти так легко. Прекращает говорить о ней вообще. Честно пытается есть, и к средине августа даже немного поправляется. Рыжику становится лучше. Он сам выходит в сад и прогуливается по дорожкам или наблюдает за ползающей мелкотой. Приступы кашля становятся реже и легче, Лаки начинает спать ночами, а я позволяю себе надежду. Позволяю поверить, что он выздоравливает, обязательно поправится, и все у нас будет нормально. В средине августа Смирнова требует привезти к ней Счастливчика. Я еду вместе с ним, Колькой и Лидией Андреевной, и провожу на территории комплекса трое суток. Здесь слишком шумно, многолюдно, и все почему-то мечутся. На лабораторный этаж меня, конечно, не пускают, и я, передав Вермандо Эмме из рук в руки, ухожу курить. Лифт кажется переполненным белыми халатами, потому спускаюсь по лестнице, и где-то между третьим и вторым этажом сталкиваюсь с парнем. Мчусь подальше от этой изолированной дурки, а он стремится быстрее попасть на лабораторный этаж — так это и получается. Мы сталкиваемся, из рук паренька выскальзывает кипа каких-то исписанных бумажек, докторишка падает, листки кружат над лестницей и, тихо шурша, оседают на ступеньки. — Прости, — говорю, ловя один из листков, пока парнишка силится встать и отряхнуться одновременно. — Я сейчас все соберу. — Какого, блядь, черта?! — очень знакомым голосом возмущается докторишка, а я так и замираю, наполовину склонившись, дабы поднять очередную бумажку. — Ты хоть смотри, куда прешь, Коршун! — доктор поправляет перекошенные очки, одергивает халат и, выпрямившись, гневно зырит на меня. И эти глаза. Эта поза. Эти светлые волосы. — Сашка? — ошарашено выдыхаю я. — А почему от тебя не пахнет… — Ну… — пожимает плечами он, улыбаясь, и до меня только теперь доходит, что клыков нет. Их просто нет. Док улыбается как человек. И пахнет человеком. И теплый. И он больше не кажется вампиром. И очки эти дурацкие… Он настолько иначе воспринимается, что, случайно столкнувшись на улице, я бы даже не подумал, что этот хрупкий паренек и мой знакомый вампир из «Беты» — одна личность. — Как? — с трудом выдавливаю из себя, все еще пытаясь сложить образы в сознании. — Больно, — улыбается Саня. — Очень больно оживать. Умирать было не так мучительно. — Сыворотка? — спрашиваю, чувствуя острую необходимость в опоре. — Экспериментальный образец, — ведет плечом Док. — Я решил попробовать на себе. Потом была Лина, и она перенесла это значительно легче. Именно благодаря ей мы и поняли, что тут еще дело во времени заражения. Процесс обратим, хотя лечение приятным, конечно, не назовешь. Прости, надо бежать. Смирнова ждет. Погуляй во дворе. Десять минут. Только не уходи никуда. Мне нужно столько всего тебе рассказать. И он рассказывает. Возвращается от Смирновой и рассказывает, когда мы устраиваемся за дальним столиком в кафетерии. Рассказывает то, чего не рассказывал Колька. Рассказывает, как ушел из «Беты» и на добровольных началах вернулся в группу Валентины Ивановны. Рассказывает о бессонных ночах, тестах, исследованиях, синтезировании антивируса и решении опробовать сыворотку на себе, чтобы никого не подвергать риску. Рассказывает о группе очеловечившихся мутантов, о которой заботились Счастливчик и Гром, пока все мы считали их мертвыми. И еще многое, очень многое рассказывает. Сашка говорит столько, сколько не говорил, наверное, за все предыдущие месяцы нашего знакомства, и, думается мне, до всего этого, человеком он был разговорчивым и вирусологом увлеченным. Белый халат идет ему больше, чем камуфляж. Не внешне даже — на энергетическом уровне. Я, от необходимости деть себя куда-то, хожу за Доком трое суток, пока Эмма, Лидия Андреевна и Валентина Ивановна со своей группой таскают Рыжика по лабораториям, проводя тесты и анализы. А после Смирнова, посовещавшись с Эммой, сама назначает курс лечения, и нас с рыжим, наконец-то, в сопровождении Лидии Андреевны, отпускают домой. И то ли назначенное лечение и диета помогают, то ли так влияет на Лаки встреча с Доком — не знаю, но Счастливчик начинает идти на поправку, и вскоре это становится заметно. Я провожу с ним практически все свободное время, и перечитываю вслух столько книг, что сюжеты и герои этих историй сливаются в моем сознании в нечто единое и размытое. Таскаю ему из города сладости, учебные пособия на разнообразных информационных носителях, и обыкновенную белую бумагу пачками. К средине сентября вся комната, смежная со спальней Рыжика, заполняется листками и книгами. Они повсюду: на полу, на столах, на тумбочках и подоконнике. И однажды, вернувшись из города, я застаю Лаки за письменным столом в этой комнатушке-кабинете. Огонек одет в свитер и мои тертые джинсы, а не в привычную уже пижаму, и, кажется, сидит над своей писаниной довольно давно. И, ясное дело, стоит гаркнуть на него. Стоит отчитать и загнать в постель, но… Я просто не нахожу в себе сил сделать это. Лишь накидываю шерстяной плед на хрупкие плечи вздрогнувшего от неожиданности Лисенка, включаю старую настольную лампу и иду варить нам кофе. Лаки осторожно отхлебывает ароматного напитка, кутается в плед и рассказывает. Рассказывает взахлеб, как делал это раньше, вещает что-то о цепочках, нуклеотидах, лишних звеньях… И улыбается почти как прежде, и стрижет воздух пушистыми ушами, совершенно не замечая этого, и активно жестикулирует, и даже розовеет щеками. И все это кажется таким простым, правильным — нашим. Плевать, что я не понимаю ни черта, и мне смеяться хочется, как чокнутому. Потому что Лаки попускает. Потому что он не пытается жить. Он живой, и теперь это чувствуется. И в этот момент, глядя на улыбающегося, прекрасно знающего, что ни хрена не понимаю, Рыжика, и оттого еще усерднее силящегося донести до меня информацию, я осознаю: он не сдастся. Не опустит руки, не примет смерть, смиренно лежа на белых отутюженных простынях. Этот упрямый мальчишка, этот не взрослеющий Питер Пэн будет бороться до последнего вздоха, до последней капли крови. Потому что такие не сдаются. Такие побеждают, и даже из ада выкарабкаться способны, если видят смысл. Если у них есть, ради чего. Улыбаясь, слушаю эмоциональный монолог, и думаю, что, наверное, именно за это так люблю Лаки, и уважаю настолько, что неспособен жалеть. За то, что он никогда не сдается. В конце сентября становится значительно прохладнее. Ветер таскает по двору редкую пожелтевшую листву, подхватывая, кружит в воздухе, и уносит куда-то. Уже чувствуется дыхание осени. Мы с мамой Любой и Машкой собираем яблоки, детвора ползает в траве, Рыжик пьет чай, удобно устроившись в кресле-качалке, и наблюдает за всем этим. — Ты не замерз? — спрашиваю я, отнесши в дом очередное ведро; Машка на яблоне смеется в ответ на реплику мамы Любы. — Нет, — Лаки улыбается, вертя в пальцах бурый лист дикого винограда. — Красиво, правда?.. — неопределенно кивает, и я не могу понять, на детей ли, играющих в траве, на смеющихся женщин, или на весь этот сад устремлен сейчас его взгляд. — Пришла осень. Я только киваю в ответ, поправляю воротник его куртки и думаю, что мы сейчас перешагнули черту. Переступили какой-то рубеж, за которым нет места сомнениям. Рыжик дожил до осени. Он переживет ее, и зиму, и еще десятки непохожих на эту зим. Увидит, как Анька начнет ходить, услышит ее первое слово, а потом будет плести ей косички, рассказывая сказки, водить в школу, отчитывать меня, и убеждать ребенка, что говорить и делать, как я, неправильно. И все у нас буде хорошо. В начале октября Анька начинает ходить. Играя с близнецами на полу, она выпускает из рук мячик, который укатывается к креслу. А после просто встает и идет за ним, придерживаясь за стену. Осторожно, несмело, как, наверное, делают это все дети. Колька восторженно орет, встряхивая меня за плечо, я жестом предлагаю охотнику немедленно угомониться, чтобы не напугать детей, сидящая у окна Машка отвлекается от вязания, а Лаки смеется, убирая книгу на тумбочку, и, выбравшись из кресла, присаживается на корточки посреди комнаты. — Солнышко, иди ко мне, — зовет, глядя на малую, и она идет. Я осторожно крадусь следом, в любой момент готовый подхватить ребенка, если тот споткнется, а вошедшая в комнату мама Люба сует в руки Аскольду тарелку с печеньем и почти беззвучно хлопает в ладоши где-то за спиной. Глядя на них всех в этот момент, улыбаюсь, думая, что у каждого счастье свое, и мое можно уместить в одной небольшой комнатушке.