All Of Your Glory

      Дождь идёт уже неделю, практически не останавливаясь. Гарри трусит по хлюпающей от воды дорожке, усыпанной гравием, сверяется с умными часами на своём запястье – ещё пара километров, и можно будет поворачивать обратно в сторону квартиры Найла. Даже в мыслях он не может назвать её домом.       Он не планировал задерживаться здесь дольше пары месяцев, но Хоран решил взять перерыв перед следующим туром, чтобы провести как можно больше времени со своей семьёй и Молли – его невестой. А Гарри, ну, он никогда не был привязан к дому достаточно сильно, чтобы возвращаться так скоро. Особенно если он действительно может позволить себе быть где-то ещё. Смотреть, наблюдать, впитывать новые запахи и вкусы. Да, он скучает по Джемме, друзьям, ему жутко не хватает его уютной лос-анджелесской квартиры, и он просто до смерти соскучился по солнцу и сухим дорожкам для пробежек по утрам. И Манчестер не впечатляет его. Наверное, как и вся Англия целиком, и то, что он до сих пор остаётся здесь, кажется ему абсолютно иррациональным порывом. Срок аренды мотоцикла истекает уже на следующей неделе. Он соврёт, если скажет, что его это не беспокоит.       Он целое утро думает об этом. Выбираясь из тёплой постели и оставляя Луи в ней, чтобы дать ему отдохнуть чуть больше, чем тому хотелось бы. Натягивая беговые кроссовки, делая первые шаги по мокрому гравию в парке напротив. Он думает об этом постоянно. Ему не нравится Манчестер – он провёл здесь уже достаточно много времени, чтобы это понять. Но он также чувствует, что не готов уезжать сейчас.       Холодные капли заливают лицо, даже бандана, которую он решил повязать на лоб перед выходом, не спасает ситуацию, так что, в конце концов, он останавливается посреди парка, упираясь ладонями в колени, и тяжело дышит.       Он не готов уезжать, потому что кожей ощущает чертовски манящий потенциал во всём, что окружает его сейчас. Во всех, кто его окружает. Привязываться – не в его правилах. Привязывать кого-то к себе – тем более. Но он думает о Луи, и живот его практически болезненно скручивается. Манчестер явно сможет дать ему больше, дело Гарри в этом отношении простое – взять это всё сполна. Телефон вибрирует в его крошечной поясной сумке, и он встряхивает головой, прогоняя мысли, перед тем, как достать его и посмотреть на экран. Лицо его пронзает удивлённая улыбка, и он прикладывает телефон к уху, отвечая на звонок. – Не может быть, чтобы ты сам звонил мне, засранец! – вопит он, и пожилая пара, идущая ему навстречу, окидывает его суровым взглядом. – Эй, кудряшка, давно не слышались! – отвечает мужчина на другом конце. – Птичка напела, что ты в Манчестере. Она не врала? – Если бы птицы умели врать, никто из них точно не стал бы скрывать от тебя моё географическое положение. Почему ты спрашиваешь? – Я буду в городе по работе в конце недели. Хочешь поужинать? – Даже если бы я мог отказать тебе, разве я могу сопротивляться такой соблазнительной возможности?       Они оба смеются, и, к тому моменту, когда Гарри кладёт трубку и прячет телефон от холодных капель дождя, решение уже принято. Он зайдёт в автосалон, чтобы продлить аренду байка, сегодня же вечером.

***

      Луи просыпается от липкого, бесконечного кошмара, в котором стоит один посреди огромной сцены, чувствуя себя абсолютно голым, хотя знает, что на нём есть одежда. Его веки тяжёлые, а во рту сухо после вчерашнего вина, и он перекатывается с одного бока на другой в попытках добраться до прохладной части наволочки, чтобы уткнуться в неё лицом. Он скорее знает наперёд, чем чувствует, что Гарри уже нет в постели, но всё же вытягивает руку в случайном движении, необходимом, чтобы нащупать его тёплый бок где-то рядом. Он старается подавить разочарование, поднимающееся вверх по пищеводу, когда находит в центре кровати только скомкавшееся одеяло, и натягиват его поверх головы.       В квартире царит абсолютная тишина, и Луи прислушивается ещё какое-то время, стараясь уловить, он даже не знает, шум льющейся в душе воды? Звуки кухни? Позвякивание чашек, шкворчание жареных яиц на сковороде? Он инстинктивно втягивает воздух носом, но вокруг только Гарри – его ненавязчивый парфюм, сладко пахнущий шампунь, мускус тела. Томлинсон зажмуривается, борется с растущим внизу живота возбуждением.       Воспоминания о вчерашнем вечере обескураживают его. Он всегда думал о Гарри как о сумасбродном, спонтанном мальчишке, ценящем быстрые развлечния. Эта картинка в голове никак не стыкуется со вчерашним Гарри, чутким, заботливым, проявляющим понимание. Да, Луи хотел бы провести всю вчерашнюю ночь, занимаясь любовью, с этим даже нельзя поспорить. Но, скорее всего, на утро после он чувствовал бы лишь опустошение и ничего кроме. Рабочие неурядицы и переживания не исправляются даже самым лучшим сексом – за годы жизни ему уже удалось это выяснить. В любой другой такой день он позвонил бы маме, чтобы она дала ему какой-нибудь толковый совет, или напился бы с Зейном – это обещало бы только плохие советы, но зато позволило бы ему выговориться и избавиться от ощущения давящей ответственности за всё происходящее в его жизни и жизнях всех, кто его окружает. Это бы сработало.       Но он оказался с Гарри и, вот так сюрприз, это сработало тоже. Серьёзные разговоры, сочувствующие прикосновения, поглаживания по спине и бесконечное ощущение правильности происходящего. Луи стаскивает одеяло с головы, как будто вне его легче скрыться от мыслей об их с Гарри… Чем бы там оно ни было. Томлинсон успешно справляется с желанием подрочить прямо в постели кудрявого, прижимаясь лицом к подушке, на которой тот спал сегодня, вспахивая носом наволочку, впитавшую все запахи парня. Луи, возможно, извращенец, но он хотя бы ценит чужую приватность. Он не будет дрочить в кровати Гарри. Ему хватит сил для этого.       Десятью минутами позже он доводит себя до оргазма в душе, в то время как покалывающе горячие струи воды стекают по его спине, оставляя за собой красные полосы. Он только коротко охает, закусывая губу, и потом какое-то время стоит, прислушиваясь к звукам вокруг, заглушаемым шумом воды, заливающей глаза и уши. Гарри всё ещё нет, когда он заканчивает с банными процедурами, выпуская в коридор клубы пара, волочащиеся за ним по пятам.       Он бесцельно прохаживается по квартире, думает, быть может, кудрявый оставил для него записку, говорящую о его местонахождении или примерном времени возвращения, но вокруг нет буквально ничего похожего.       Квартира по-прежнему кажется ему удивительно неуютной. Она немного обросла атрибутами существования в ней Гарри за последнее время – на полу возле кресла стопкой выстроились книги (он бегло скользит взглядом по корешкам: здесь какие-то альманахи по архитектуре города, парочка неплохих романов, журналы о фотографии, несколько сборников по сольфеджио), на подоконнике появилось маленькое зелёное растение, в целом довольно хилое, но Луи сомневается, что в этом городе вообще можно вырастить на подоконнике хоть что-то, имея в запасе лишь шестьдесят пять солнечных дней в году. На полке рядом с зеркалом в прихожей лежит мелочь, ключи от мотоцикла (значит, думает Луи, он где-то поблизости, раз уж ему не понадобился личный транспорт). Но всё же квартира выглядит стерильной, как будто подготовленная к тому, что её жилец может уехать в любой момент, и ничего не изменится. Луи никогда ещё не задумывался о том, чем занимается Гарри в свободное время. В смысле, он совершенно один (один ли?) в абсолютно незнакомом городе. Как он проводит свои дни? С кем переписывается за обедом? Есть ли у него вообще друзья? В последнее время они видятся только по вечерам, в основном в квартире Гарри, в основном обсуждая работу Луи, в основном ужиная тем, что готовит для них Гарри, в основном доводя друг друга до пары оргазмов, в основном засыпая, прижавшись друг к другу неприлично тесно, и Луи чувствует себя немного виноватым из-за этого.       Томмо натягивает не первой свежести джинсы, они неприятно липнут к влажным после душа бёдрам. Ему точно стоит заглянуть домой перед тем, как он отправится в театр. Он одевается, не торопясь, неуверенный в том, хочет ли дождаться Гарри или уйти раньше его возвращения. В любом случае, ему пора. Он царапает короткую записку для парня, хотя может написать смс, и вешает её в уголок зеркала. суббота, 19:30, Манчестерский театр, малая сцена, ты есть в списках

***

      Он заходит в кабинет, когда на часах почти полдень. Лиам уже должен быть здесь, но его вещей нигде не видно. Луи ищет его контакт в телефонной книге и зажимает смартфон между плечом и ухом, шаря по столу в поисках лекционных планов на эту неделю, пока в трубке раздаются ритмичные гудки. Он не получает ответа и на второй звонок тоже, так что просто пишет Лиаму дурацкое раздражённое сообщение в духе “где тебя носят черти?? мне нужно поговорить с тобой прямо сейчас, не требует отлагательств”, и следом за ним “если ты забыл пригласить меня на конференцию, в которой я вынужден принимать участие, самое время сделать это”. Но сообщения так и остаются непрочитанными в их диалоге. И это запускает цепочку событий, которые к утру пятницы превращают Луи в настоящего невротика.       От ассистентки Джеймса он узнаёт, что его непосредственный начальник и его самый непосредственный партнёр ещё на выходных отбыли в Лондон для решения важнейших вопросов, касающихся их проекта, решив не ставить об этом в известность Луи. Да, может быть, он ничего не понимает в привлечении инвестиций и разработке рекламных компаний, но, чёрт побери, они работают над этим вместе, и, Луи думает, он достоин хотя бы ответа на свои сообщения.       Из-за вынужденного отсутствия Лиама большая часть его занятий сваливается на Луи, чтобы не перекраивать утверждённое расписание. Он узнаёт об этом, как только находит, наконец, план лекций, поверх которого каллиграфическим почерком Лиама отмечены все замены. Он шарит глазами по исписанному вдоль и поперёк листу бумаги и испытывает натуральный ужас. И всю неделю, которую он проводит на работе от звонка до звонка, это ощущение не покидает его ни на секунду, сжимаясь вокруг горла и не позволяя ему нормально дышать. Он чувствует себя хомячком, которого раскрутили в беговом колесе, и всё, что ему остаётся – только успевать переставлять свои жалкие короткие лапки в не менее жалких попытках сохранить собственную жалкую жизнь.       Все эти дни он не выпускает из внимания и то, что ему нужно поговорить со студентами обо всём, что произошло на классе по актёрскому мастерству на прошлой неделе. Он постоянно находится во внутреннем диалоге с самим собой, пытаясь придумать, какие слова прозвучат деликатно настолько, чтобы никого не обидеть, и при этом настойчиво настолько, чтобы все, кому они адресованы, уяснили раз и навсегда, что ни одна история с травлей не пройдёт в его театре. Никто больше не отпускает шуток, по крайней мере на лекциях и в его присутствии, но Луи чувствует напряжение каждый раз, стоит ему поймать взгляд Джексона. Всё происходящее висит над ним, словно тупой меч, готовый упасть в любую секунду, не убивая его мгновенно, а застревая в черепной коробке, заставляя истекать кровью и мучительно медленно терять силы. Он хотел бы обсудить это с кем-то, но…       Они практически не видятся с Зейном, переговариваясь только на ходу, когда сталкиваются где-то в коридорах театра. Малик занят пошивом костюмов для новой постановки кого-то из коллег Луи, и вся эта бурная деятельность вокруг него жутко попахивает его собственной фрустрацией. По всем вопросам. Он игнорирует все звонки из Донкастера: у него либо нет на это времени, либо он раздражён настолько, что не смог бы сдержать себя ни в разговоре с сёстрами, ни, тем более, в беседе с матерью. Ему мучительно стыдно за всё, что происходит.       Гарри почти всегда чем-то занят вечерами. Не то чтобы у Луи было время видеться с ним все эти дни. Но ему стало бы немного легче, если бы во всём этом водовороте дерьма и палок он смог хотя бы на секунду замедлиться, концентрируясь на ощущении больших ладоней Стайлса, скользящих по его груди, сжимающих его бёдра, оборачивающихся вокруг члена. Это успокаивает. Гарри его успокаивает. У него нет сил даже на то, чтобы подрочить.       Хуже всего остального то, что вся эта чехарда не позволяет ему закончить пьесу. Луи чувствует, как близко завершение, почти физически ощущает, как развернувшаяся в его голове идея сплетается в стройный ряд, но… Он пишет урывками, иногда вместо того, чтобы позавтракать или принять душ после очередного высасывающего душу дня. А иногда просто с десяток минут сидит, перечитывая последние из написанных страниц, и, доходя до конца, тупо пялится в мигающий на экране курсор. И только тогда, когда пальцы, беспомощно зависшие в миллиметре от клавиш, начинают подрагивать, затекая, он отчаивается, захлопывает крышку ноутбука с громким щелчком и обещает себе заняться этим завтра. А потом послезавтра.       Три из четырёх ночей он проводит в театре: отрубается на диване вечером, просыпается на нём же в ночи, покрытый испариной, озябший, пытающийся осознать, где он вообще находится. Каждый раз как первый. Его поясница отвратительно ноет. И вдобавок ко всему, Трейси, его ассистентку, его правую руку, и ногу, и всё остальное (честно, он на девяносто девять процентов обязан ей своим успехом в этом сезоне) сваливает дикий грипп ровно за два дня до финального показа “Вишнёвого сада”. И у него решительно нет времени, чтобы поручить кому-то другому работу за кулисами, но вместе с этим у него настолько много работы, что он не уверен до конца, что справится с этим сам.       Так что, да. К середине дня в пятницу Луи истерзан своим же тревожным расстройством. Его веки тяжелее свинца, глаза раздражены, на голове полнейшее чёрт знает что. Луи измотан, эмоционально выжат. Он возвращается в кабинет с третьей кружкой кофе, Зейн уже внутри, по-хозяйски сидит на краю режиссёрского стола, даже не удосужившись убрать бумаги из-под своей задницы. — Ты не в духе, — констатирует Малик. Его волосы выглядят иначе, чуть более розовые на концах, манжеты на рукавах рубашки расстёгнуты, расслабленно свисают вдоль тела, пока Зейн крутит в руках абсолютно уродливое пресс-папье в форме лягушки с зелёными камнями вместо глаз, которое Луи подарила мама.       Мужчина забирает лягушку из рук Зейна, возвращает её на место и делает один большой глоток из своей кружки. Кофе приятно обжигает язык. — Если ты пришёл не для того, чтобы меня убить, пожалуйста, убирайся, — спокойно говорит он, плюхаясь в кресло и закидывая щиколотки на край стола. — Я пришёл, чтобы совершить волшебство и сделать так, чтобы на фотографиях с пресс-конференции ты выглядел, словно не думаешь о смерти каждую минуту, — Зейн разворачивается к Луи лицом, придвигается поближе, перекладывает обе его щиколотки на своё колено и мягко массирует голую кожу пальцами. Луи закрывает глаза. Он благодарен Зейну за этот жест. — Ты же не забыл, что журналисты приедут сегодня?       Не открывая глаз, Луи неопределённо тыкает в сторону меловой доски, висящей за его спиной. На ней расчерчено расписание на месяц, сегодняшний день обведён красной рамкой, в которой большими буквами написано “тупая конференция”. — Осваиваешь тайм-менеджмент, — констатирует Зейн. Луи только поднимает брови в ответ. Кажется, он может заснуть прямо так. С кружкой кофе в руке и собственными ногами в руках лучшего друга. Ему приходится приложить усилия к тому, чтобы открыть глаза.       Зейн неодобрительно косится в сторону скомканного одеяла на диване, но Луи полон решимости проигнорировать это. Он не помнит, когда последний раз спал дольше четырёх часов подряд. Он не помнит, когда стирал одежду, в которой сидит прямо сейчас. Всё это ужасно унизительно. — У нас не так много времени, Томмо, — осторожно говорит Зейн, ослабляя хватку. — У нас вообще нет времени, Зи, — вторит ему Луи. На то, чтобы открывать рот и издавать звуки он тратит, кажется, последние силы.       И к тому моменту, когда Зейн усаживает его в кресло у себя в кабинете – Луи находит вопиюще оскорбительным, что оно в разы удобнее его собственного – Томлинсон настолько растерян и обессилен, преисполнен жалости по отношению к самому себе и до скрежета в душе озабочен нехваткой в его жизни за последнюю неделю общения хотя бы с одним человеком, сердечно близким ему, что первое прикосновение рук Малика к его волосам заставляет режиссёра крепко зажмуриться в попытках сдержать подступившие слёзы. Он шумно втягивает воздух носом, когда руки Зейна перемещаются на его плечи, разминая закостеневшие мышцы. Луи Томлинсон разваливается прямо сейчас. И ему чертовски нужен кто-то, кто сможет собрать его обратно. Он чертовски нуждается в ком-то, кто сможет позаботиться о нём в минуты вроде этой, когда он просто не может справиться с самим собой, оставаясь всегда невозмутимым, как океан, и стойким, как скала. Он не может. Он просто не может, блять, вынести всё это в одиночку. — Я знаю, как ты устал, Луи, — просто говорит Зейн, и, о боже, это последняя капля. Луи роняет подбородок на грудь в нелепой попытке скрыть своё лицо от друга, хотя прекрасно понимает, что Зейну даже не нужно видеть его, чтобы понять, насколько всё плохо. Ему нужно собраться. Он дышит глубоко и громко, пока Зейн сжимает пальцы на его плечах, и говорит: — Ты со всем справишься, Томмо. Всё пройдёт отлично, мы только немного подлатаем тебя перед началом, и ты не успеешь опомниться, как всё закончится. — Да, да, да, — бормочет Луи, потому что знает: если он будет молчать, это напугает Зейна только сильнее. — Всё будет супер, всё пройдёт отлично, я справлюсь… — Если начнём прямо сейчас, то управимся к началу конференции, — осторожно пробует Зейн. — Обещаю, тебе ничего не надо будет делать. Можешь даже не разговаривать со мной. — У меня ещё один класс сегодня, — Луи бросает взгляд на часы, обёрнутые вокруг запястья Малика, и его физически тошнит. — Практически прямо сейчас. — Я нашёл тебе замену на сегодня, головастики два часа подряд будут смотреть документальный фильм об истории театра, я выбрал самый скучный и длинный из всех! — Но, — вставляет Луи. — Это согласовано с Джеймсом, — перебивает его Зейн. — Да, но… — За ними присмотрит Марсия, все два часа, ни шагу из зала, — отрезает Малик.       Луи чувствует себя так, словно его вытащили из воды после двух часов схватки с волнами в попытке выбраться на берег. Марсия – младший дизайнер декораций, и она влюблена в Малика, и Луи представить не может, чего Зейну стоило уговорить её два часа подряд заниматься таким отстойным дерьмом. — Зейн, я… — Заткнись, Луи, правда. Лучшей благодарностью для меня будет твой свежий внешний вид, потому что сейчас ты выглядишь так, как будто три дня спал на диване в своём кабинете и не ел ничего, кроме чипсов из автомата на первом этаже, и я просто не могу позволить этому случиться.       Луи вздыхает с облегчением. Он обязан Зейну жизнью.

***

      К началу конференции Луи выглядит чуть меньше, чем отлично. Его волосы чистые и небрежно уложены, на нём одежда Зейна, и, хотя он чувствует себя так, словно его личность может треснуть в любой момент, увидев его, никто бы и не подумал, что два часа назад он находился буквально в миллиметре от нервного срыва. Он стоит за кулисами, нервно теребит пуговицу на воротнике джинсовой рубашки, то и дело выглядывая в зал, где операторы уже выставили треноги с камерами, а репортёры расселись на первых трёх рядах – диктофоны, смартфоны и камеры мирно покоятся на коленях – в ожидании появления виновников суматохи.       Луи сглатывает. Он и сам был бы не против увидеть их. Сильнее, чем нервничает, он только злится. Он не уверен, что не задушит Лиама в первую же секунду, когда тот объявится. Томлинсон даже не думал о таком размахе, когда Зейн проговорился о конференции. Он представлял, ну, он не уверен точно, может быть, двух-трёх журналистов из местных театральных газет? Но помимо тех, кого он знает лично, здесь ещё ВВС, Times, боже, даже ArtReview. У него кружится голова.       Ассистентка Джеймса, сопровождающая Луи за кулисами, даёт минутную готовность, сверяясь с чем-то в своём телефоне, и Томлинсон чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Он пытается высмотреть голову Зейна где-то в зале; пустая надежда на то, что он сможет сфокусироваться на нём на протяжении всей конференции, маячит где-то на горизонте сознания, когда Рут, та самая ассистентка, нежно подталкивает его к сцене. — Мистер Томлинсон, пора выходить, — говорит она осторожно. На ней очки, увеличивающие глаза в несколько раз, и она то и дело закусывает губы в нервном жесте так, как будто что-то идёт не по плану. — Мистер Корден и мистер Пейн будут с минуты на минуту, вам придётся начинать самому, — поясняет она, всё ещё толкая его в спину. — Что мне сказать им, Рут? — вопрошает он беспомощно, и она разводит руками, а потом одними губами произносит “скажите им «Привет»”.       Он попросит прибавку за это. Луи делает глубокий вдох, прежде чем шагает вперёд, моментально попадая под свет от прожекторов, направленный на стол, застеленный белой льняной скатертью. На нём стоят три именные таблички и три микрофона – для каждого из участников. Он обходит стол с внешней стороны, сверяясь, где ему нужно сесть, за что срывает шквал ободряющих смешков от журналистов. Он намеренно тянет время, усаживается за крайний стул с левой стороны, проверяет, подключен ли микрофон, лёгким постукиванием пальцами по мягкой головке, открывает бутылку воды, стоящую напротив него, делает несколько маленьких глотков. Во рту сухо, как в пустыне, когда он прокашливается и говорит: — Добрый вечер, дамы и господа! Рад приветствовать вас в нашем театре, надеюсь, вы все хорошо добрались, плотно перекусили и успели что-то выпить, потому что нам, судя по всему, предстоит долгий разговор, а мои коллеги опаздывают, и я понятия не имею, как развлекать вас до их прихода.       Он выпаливает всё это практически на одном дыхании, вылавливает из пелены сливающихся друг с другом лиц пару улыбок и вздыхает с облегчением. Он – само очарование. Он сможет притвориться, что он в порядке, что он наслаждается всем происходящим. В конце концов, Луи Томлинсон – прекрасный актёр. — Надеюсь, вы все сделали свою домашнюю работу и подготовили вопросы. Если так, можем начать с тех, на которые я смогу ответить в одиночку, — он шарит глазами по головам репортёров в поисках поднятой руки и, наконец, находит её. Молодая кудрявая девушка в полосатом кардигане тянет тонкую руку с длинными пальцами к потолку, и Луи кивает ей. Она встаёт с места и представляется, прежде чем первый вопрос звучит в тишине зала.       Луи рассказывает о том, как важен для него проект, и как он счастлив принимать участие во всей работе, которую они уже успели провести с мистером Пейном, и как он гордится тем, что ему посчастливилось работать с таким чутким профессионалом. Серьёзно, он готов выпустить Лиаму кишки. Он отвечает на несколько вопросов о дисциплинах, которые ведёт лично, делится впечатлениями от работы с некоторыми приглашёнными преподавателями, в общем-то, всё идёт очень даже неплохо, когда он слышит шум откуда-то сбоку и, обернувшись, видит Лиама и Джеймса. Первый – в простой белой футболке, румяный, кожа выглядит влажной, как будто он бежал. Второй завязывает галстук на ходу, как всегда при параде. — Поздравляю вас всех с тем, что вы наконец-то перестанете слушать мои нудные истории и сможете обратиться к настоящим профессионалам. Джеймс Корден, Лиам Пейн, — кратко представляет он, поднимаясь с места, как только мужчины появляются на сцене.       Они рассыпаются в извинениях – их рейс из Лондона задержали, конечно, если бы они могли, они, конечно, приехали бы вовремя, бла-бла-бла. Джеймс занимает место по центру, и Луи в каком-то смысле благодарен, потому что так он не сможет дотянуться до Лиама и прикончить его прямо на глазах у всех присутствующих. Тем не менее, он откидывается назад на своём стуле, пока Джеймс произносит вступительную речь, которую наверняка заготовил заранее, и ловит взгляд Лиама, растерянный и виноватый. Он шепчет ему риторическое “ты, блять, издеваешься?”. Лицо Пейна заливает краска. — Ещё один вопрос к мистеру Томлинсону, если позволите, — произносит низкий мужской голос, и Луи не успевает заметить, кто именно говорит, когда возвращает внимание в зал. Джеймс расплывается в благодарном: — Пожалуйста, сколько изволите. — Как вы думаете, не помешает ли недавний скандал, связанный с вашей личной жизнью в театре, работе с детьми в рамках проекта?       На секунду Луи чувствует, как земля уходит из-под ног. Даже когда он сидит. Он краем глаза замечает, как Джеймс складывает руки в замок. Луи соврёт, если скажет, что не был готов к вопросам о его прошлом. Он сам виноват во всём, что произошло. И если ему и приходится расхлёбывать всё это дерьмо до сих пор, то это его личная ноша. И он тащит её в гору как грёбанный Сизиф вот уже год с немногим лишним, а вершина всё так же далека, как и раньше.       Он чувствует, как густеет воздух в зале, замечает, как голова Лиама на какую-то долю секунды поворачивается в его сторону и, о, он даже не хочет знать, какая эмоция застывает у Пейна на лице. Луи надеялся, правда надеялся, что журналистам хватит такта обойти стороной вопросы его интимной жизни, и теперь ему кажется, что этот вопрос звучит подобно выстрелу перед забегом. Стартовый. Разрешительный.       Он старается не подавать виду, выглядеть вежливым и заинтересованным. Пытается заставить себя не сглатывать, потому что знает: от камер не ускользнёт ни один случайный жест. Что бы он сейчас не сделал, его оболгут, выставят идиотом и дилетантом. Луи готов молиться, чтобы у него не начался нервный тик. — Строго говоря, — начинает он, когда пауза окончательно затягивается. — Всё зависит от того, какой скандал считать “недавним”. — Театр не забывает ошибок, — доносится из зала, и Луи слегка вытягивает шею, чтобы рассмотреть хозяина голоса. — Их не забывает даже господь Бог, если вам угодно, мистер?... — Ник Гримшоу, BBC 1, — отвечает мужчина, и Луи наконец удаётся его рассмотреть. Он высокий, почти болезненно худой, на лице – маниакальная улыбка, и он смотрит на Луи прямо, практически прожигает взглядом, не давая и секунды передышки. — Так вот, мистер Гримшоу, — говорит Луи вкрадчиво.       Если бы кто-то знал, как он устал от постоянных тычков носом в собственное дерьмо, они бы занимались действительно важным делом. Обучали детей актёрству и делились успехами или неудачами с прессой. А вместо этого они выворачивают грязное нижнее бельё в попытках получше его рассмотреть. Всего этого у него в жизни итак по горло. Он правда не нуждается в напоминаниях от людей, которых, блять, даже не знает. Луи раздражён, так что, когда открывает рот, чтобы продолжить, его голос звучит более чем внушительно. — Театр не существует в вакууме. Я был бы очень рад сказать вам, что моя личная жизнь уже долгое время не имеет никакого отношения к театру. Но это будет полнейшим враньём. Потому что я провожу в этих стенах девяносто девять процентов всего времени. Но мне хватает компетенций не впутывать в то, что вы называете личной жизнью, тех, кто не имеет к ней никакого отношения. Всё остальное – вопрос такта.       Он обворожительно улыбается в ответ на кукольную улыбку Ника Гримшоу и переводит взгляд на других его коллег, ожидая услышать другие вопросы, но репортёр говорит снова. Пара журналистов переводит на него заинтересованные взгляды. Луи кажется, что все камеры направлены на него, и он ничего не может сделать, но потеет от волнения. — Последний вопрос. — Да, — вежливо отвечает Луи. — Вы гордитесь тем, что ваш бывший возлюбленный добился определённых высот в Нью-Йорке?       Густой воздух превращается в желе, которым невозможно дышать. Луи чувствует, как его сердце болезненно сжимается. Он пытается отстраниться от всего происходящего, заглянуть в себя и понять, что именно он ощущает. И находит там… Злобу. Он злится. Злится на себя за то, что позволил всему, что случилось, случиться. На тупоголовых журналистов, которые на месте обычного человека видят громкий заголовок. И снова на себя за то, что прошло уже так много времени, а всё это до сих пор его задевает. Он злится до сжимающихся челюстей, до раздувающихся ноздрей. Он хочет встать, послать Ника Гримшоу к чёрту и уйти в закат. Но вместо этого он делает то, в чём преуспел, как никто больше. Притворяется, что его ничуть не смущает вопрос, делает вид, что ему совершенно безразличен фамильярный тон, которым его задают. Луи расправляет плечи и говорит, глядя тупому Нику Гримшоу прямо в глаза: — Как наставник, я всегда радуюсь успехам своих подопечных.       Мужчина ухмыляется, откидывается на спинку кресла, закидывает ногу на ногу. Капля пота стекает по виску Луи, и он делает небрежный жест рукой, чтобы её смахнуть. Он владеет положением, у него всё под контролем. — А что насчёт подающего надежды сонграйтера, в компании которого вас видели на прошлой неделе? — самодовольная ухмылка расцветает на лице Гримшоу. — Кажется, это был Гарри Стайлс?       Журналисты вокруг заметно оживляются, как только имя соскальзывает с губ репортёра. Луи замирает. Воздух, который до этого загустел, а затем превратился в желе, сейчас и вовсе исчез. Луи не может пошевелиться, не может вздохнуть. Он в панике. Думай, думай, думай. Он не может позволить всему этому затронуть ещё и Гарри. Ему нужно время. Он обязан выкрутиться. — Вам не кажется, что вы исчерпали своё право на последний вопрос, Ник? — спрашивает он, опираясь локтями на стол перед собой. Ему кажется, что этого будет достаточно. — И всё же, Луи? — настаивает мужчина. Это больше не похоже на интервью. И Луи не придумывает ничего лучше. Он просто выпаливает: — Мы ведём переговоры с мистером Стайлсом уже не первую неделю. Нам очень повезло, что он оказался в Манчестере в одно время со стартом нашего проекта, и теперь мы, — на этом слове он поворачивается в сторону Лиама, и его лицо принимает практически умоляющее выражение. Лиам, храни его господь, кивает с таким видом, как будто действительно слышал об этом раньше. — Мы очень заинтересованы в том, чтобы он передал свои знания нашим юным коллегам.       Всё случается прежде, чем Луи успевает подумать о том, как это будет выглядеть со стороны. Как это будет выглядеть в глазах Гарри. Господи, думает он, почему ты просто не дал мне чуть-чуть больше мозгов? Кажется, Ник Гримшоу обескуражен не меньше. Он поднимает одну бровь, поза по-прежнему расслабленная, но он пожимает плечами, как бы говорит: вопросов больше нет. И Джеймс обращается к журналистам в поисках новых вопросов, которые, конечно, появляются с молниеносной скоростью. Лиам берёт инициативу на себя, и Луи делает глоток воды из бутылки. Его руки предательски подрагивают.       Как только время, выделенное ими на общение с журналистами, заканчивается, Луи встаёт из-за стола, не дожидаясь остальных. Джеймс пытается ухватить его за манжет, чтобы задержать режиссёра для общей фотографии, но Луи выворачивается из-под пальцев, скрываясь за кулисами под щелчки затворов камер. Он выуживает телефон из заднего кармана джинсов и набирает номер Гарри. Вызов переводится на автоответчик, так что Луи стоит, упираясь лбом в холодное стекло в своём кабинете, пока голос Гарри, записанный несколько недель назад, произносит: «Салют, это Гарри. Я в отпуске, так что, если вы звоните не по работе, просто скажите об этом после гудка, и я перезвоню вам, как только освобожусь». Луи сбрасывает вызов после длинного гудка и перезванивает снова. И снова. И снова. В конце концов, он беспомощно кидает телефон на диван – тот тонет в складках одеяла – и прижимает пальцы к вискам. Он слышит звук шагов прежде, чем Лиам открывает дверь, и вздыхает. Он всё ещё зол на Пейна, но недовольство меркнет перед тем, насколько сильно он сам только что облажался. Так что он расправляет плечи и покорно поворачивается на звук шагов, осознавая необходимость в том, чтобы объясниться.

***

      Часом позже он, Лиам и Зейн сидят на полу в квартире Томлинсона. Перед ними – миска с попкорном, в руке у каждого по бутылке безалкогольного пива. — Я всё-таки не очень хорошо понимаю, зачем тебе понадобилось прикрываться проектом, если между тобой и Гарри ничего нет? — спрашивает Лиам. — Потому что даже если между нами что-то есть, это явно не то, во что могут совать свой нос грёбанные любители желтухи, — отвечает Луи. — Даже если между вами что-то есть, — Зейн передразнивает, и Луи тычет ногой ему в бедро. — Отвали, Луи, тебе не пять лет.       Лиам смотрит на них по очереди, прежде чем задаёт очередной вопрос. Луи тошнит от всего, что происходит, и он проглатывает это чувство с очередным глотком пива. Лучше бы это была текила. Но тогда он не выживет завтра, а ему точно надо быть в форме. Он сделал достаточно дерьма, хватит как минимум до конца недели. — Так у вас отношения? — спрашивает Лиам заискивающе. — О нет-нет-нет, отношения – это слишком сложно для нашего Луи, — Зейн встревает прежде, чем Луи открывает рот. — Он может только пудрить мозги себе и бедному парню, бесконечно играть в горячо-холодно, пока кому-то одному не надоест.       Он уже не хочет участвовать в этом диалоге. У него не осталось сил для этого. — Гарри хороший парень, — произносит Лиам, и Луи не без удовольствия замечает, как Зейн косится в его сторону. — И вы здорово смотритесь вместе! — Луи сглатывает уже на середине этой фразы, но Лиам и не думает затыкаться. — Что такого плохого в том, чтобы, ну, не знаю, влюбиться в него и ни о чём таком не думать? — О нет, Лиам, ты не хочешь слышать эту историю, — предостерегающе говорит Зейн, засыпая в рот целую охапку попкорна сразу. — Что не так с этой историей? — Лиам забирает миску с колен Зейна, заменяя её своей головой, и Зейн разводит руками в попытках изменить ситуацию, но Лиам ставит миску на свой живот, так что она оказывается в зоне досягаемости для его рук, и он расслабляется. — А то, что Луи пора перерасти этот позорный эпизод своей жизни и двигаться дальше, послав даже воспоминания о сраном Треворе куда подальше! — Кто такой Тревор? — Господи, да ты вообще что ли ничего не читал об этом театре, прежде чем подписать контракт? — говорит Луи раздражённо, а затем поворачивается к Зейну. — И он тут вообще не причём. — Ага, — фыркает Зейн. — Он имеет непосредственное отношение к тому, что ты так печёшься о своих чувствах и до усрачки боишься, что тебе снова сделают больно. Тревор не стоил этого с самого начала, Луи, и ты лишаешь судьбу прекрасной возможности доказать это на примере другого парня. Например, Гарри. — Заткнись, Зейн, ты ничего не знаешь! — Да кто такой этот Тревор?! — выкрикивает Лиам, скорее для того, чтобы прервать перепалку друзей, и Зейн устало вздыхает, хватая с журнального столика очередную бутылку пива. — Ладно, Луи, ты можешь рассказать ему, если сам ещё не устал копаться в этом дерьме.       Зейн складывает руки за головой, откидывается на диван в жесте, лишённом хоть какого-то уважения. Луи вздыхает. Он устал. Как же он, чёрт побери, устал. Лиам смотрит на него непонимающе, губы сжаты в тонкую линию, на подбородке выступает небольшая ямочка. Должен ли Луи сделать это? И станет ли ему легче? Он чувствует, что обязан рассказать обо всём Лиаму теперь, когда стало окончательно понятно: эта история обязательно затронет и проект Пейна тоже.       Он вздыхает снова. Ставит бутылку на журнальный столик, складывает руки в замок и укладывает на собственные колени в поисках успокоения. Зейн по-прежнему не смотрит в его сторону. Луи не хочет вдаваться в подробности, но Пейн должен знать всё, против чего у прессы могут возникнуть возражения.       Он старается смотреть прямо перед собой, когда говорит: — Странно, что ты не знаешь, но я очень крупно облажался год назад.       Зейн позволяет себе тупую усмешку, прежде чем Луи продолжает.       Но началось всё задолго до этого. Луи было двадцать пять, когда он набрал свою первую труппу. Он был молод, глуп, и практически не понимал, что делает. Всего несколько актёров выбрали его в качестве наставника – Остин Тревор Смайт в их числе. Хорош, как чёрт, сложён, как бог, и полон амбиций. Он был словно неогранённый алмаз, глядя на который, понимаешь сразу, что он станет самым красивым камнем в коллекции. Когда Луи вспоминает об этом, по его спине пробегает холодок. Знай он тогда, чем всё это обернётся в итоге, предпочёл бы сразу перерезать себе глотку.       Но всё шло своим чередом. Луи ставил спектакли по произведениям русских классиков, выбивая признание зрителей и критиков – молодой, полный оригинальности, приковывающий взгляды, и писал пьесу за пьесой в стол, а Тревор выходил с каждого прослушивания, получая главную роль. Тогда это не казалось Луи подозрительным или закономерным – талант юного актёра признавал абсолютно каждый, кто был хоть как-то причастен к театру. Их роман развивался стремительно.       Тогда Луи был уверенн, что все были в курсе, даже если никто не говорил об этом вслух. Романы между актёрами и режиссёрами, режиссёрами и костюмерами, костюмерами и осветителями, осветителями и гримёрами, гримёрами и снова актёрами входили в обязательную программу. Подобно врачам, работники театра полностью отдавали себя делу, живя на сцене. При таких раскладах личная жизнь или была похожа на пустыню, или обрастала оазисами в виде служебных романов. Классика. Тем не менее, они не афишировали свои отношения. Тревор был немногим младше Луи и по факту являлся его подчинённым, так что со стороны это наверняка выглядело несколько провокационно.       Луи не беспокоился о своей репутации – Тревор также, как и он сам, был отобран самим Джеймсом. В силах Луи было только направлять его талант в нужное русло, лепить из него, как из пластилина, нового Камбербетча. Так что они работали в слаженном тандеме. Что может быть сексуальнее двух успешных в творчестве людей, которые к тому же любят друг друга? Он погрузился в это с головой и даже глубже. Настолько, что не замечал очевидных вещей. — Короче говоря, он, как бы сказать поточнее… — Луи чешет висок холодным горлышком бутылки. Точнее всего была бы формулировка «два года использовал меня ради продвижения по карьерной лестнице», но вместо этого Томлинсон говорит другое. — Он выбрал тот способ, который считал более действенным в отношении своей карьеры? — Господи, Луи, — Зейн бубнит себе под нос, и Лиам не глядя шлёпает его по руке, призывая замолчать.       Это могла бы быть история, каких театр знает тысячи тысяч. Молодой актёр заводит роман с режиссёром, чтобы, пользуясь привилегиями, съедать вершки, оставляя корешки своим более благочестивым коллегам. И, будь это действительно так, всё закончилось бы и растворилось в тумане прошлого. И никому не было бы до этого никакого дела ни через неделю, ни через, тем более, год. Всё было бы так, не будь Луи слепым, недальновидным, наивным идиотом. Он вздыхает. Набирается смелости. Он не говорил этого вслух с того дня, когда всё случилось. Томмо кидает осторожный, короткий взгляд в сторону Лиама, прощупывает почву. — В прошлом году на последнем спектакле перед закрытием сезона я сделал ему предложение на сцене, — Лиам закрывает открывшийся рот рукой, Луи думает, для того, чтобы не издать такой звук, от которого ему захотелось бы зажмуриться, съёжиться и исчезнуть. — Он отказал мне, не раздумывая. Прямо там. А на следующий день он уже был в Нью-Йорке, за несколько месяцев до этого его пригласили на Бродвей. Я узнал об этом из утренней газеты. — О Луи, мне так… — Так жаль, я знаю, — Луи перебивает. — Мне плевать. Не на твоё сочувствие. — добавляет он быстро. — Я в порядке, правда, эта история больше не задевает меня в обычной жизни, пока не всплывает в контексте работы. На самом деле, это мне должно быть жаль, потому что ты ввязался в партнёрство со мной, не зная, что вместо славы и денег тебя будет ждать необходимость разбираться с моим позорным прошлым.       Зейн поворачивается к нему впервые за всё время его, Луи, монолога. Смотрит прямо, допытывающе. Его карие глаза блестят, отражая тусклый свет от торшера в углу квартиры. Он склоняет голову набок в понятном только Луи жесте, молчаливо спрашивая, не лукавит ли Томлинсон. Он так много врал себе и окружающим о том, что всё это значило для него, что может простить недоверие со стороны лучшего друга. — Меня не ранит это больше, — твёрдо говорит Луи, и ему впервые кажется, что он действительно имеет это в виду. Он чувствует себя так, словно только что исповедовался.

***

      Суббота Луи начинается в полдень – глупая роскошь, которую он наконец-то может себе позволить. Он спал почти десять часов, так что, когда разлепляет глаза, щурясь от солнечного света, бьющего прямо в лицо из распахнутого окна, чувствует себя вполне отдохнувшим. Ему приходится напрячь извилины, чтобы понять, какой сейчас вообще год. Шея затекла – он вырубился прямо на диване сразу после того, как Зейн и Лиам покинули его лачугу в третьем часу ночи – рука, которую он целую ночь использовал вместо подушки, онемела, и он чувствует, что часы, висящие на запястье, отпечатались на его щеке.       Какое-то время он просто лежит, перекатывается на спину, натягивает одеяло до подбородка, прокручивает всё, что предстоит ему сегодня, у себя в голове, расставляя по воображаемым полочкам. Где-то на горизонте сознания маячит облегчение от того, что всё это закончится сегодня. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть, последний рывок, и он вкатится в новую неделю, которая не сулит ничего, кроме рутины. Луи любит рутину. Он поклоняется ей, даже если она вынуждает его зевать с завидной периодичностью, потому что рутина означает, помимо скуки, ещё и безопасность. Совсем чуть-чуть, и ни один провал больше не будет угрожать ему. Он недолго сопротивляется перед тем, как нащупать телефон под собой и разблокировать экран. Луи старается подавить разочарование, которое вспыхивает прямо в центре его солнечного сплетения, когда среди уведомлений не находит ни одного от Гарри. Ни пропущенного звонка, ни короткого смс. Ладно, он разберётся с этим вечером, если, конечно, кудрявый не решит проигнорировать его приглашение так же, как все последние звонки. Между ними нет ничего серьёзного, Гарри едва ли чем-то обязан ему. Тем не менее, он чувствует короткий укол в сердце, когда думает об этом.       Он открывает сообщение от Лиама и переходит по двум ссылкам, которые прислал танцор. Там нет ничего криминального, такого, что местные газетёнки могли бы растащить по крупицам, чтобы снова и снова компрометировать Луи тем, что он итак хорошо усвоил. Он не то чтобы хорош в сердечных делах.       Луи пробегается по текстам статей по диагонали и немного успокаивается. Король драмы, он как всегда перенервничал сильнее, чем того заслуживали обстоятельства. Он усмехается и скользит взглядом в верхний правый угол экрана – уже половина первого, ему пора начать собираться, чтобы успеть позавтракать перед тем, как театр съест его самого. Луи закрывает приложение браузера и попадает на главный экран. Блокирует смартфон. Но перед тем, как экран гаснет, внимание режиссёра всё-таки цепляется за красный кружочек с внушительной цифрой над иконкой твиттера. Он разблокирует экран снова. Красный кружочек вмещает в себя цифру 99 и знак плюса, следующий прямиком за ней. Луи садится на диване, сна как не бывало. Его горло сжимается, когда он открывает приложение и переходит на страницу с уведомлениями.       И да, если ад и существует где-то на Земле, то твиттер – его главное пристанище. Он пролистывает, кажется, сотни две твитов, в которых упоминается его аккаунт и аккаунт Гарри одновременно. Блять. “Луи Томлинсон и Гарри Стайлс действительно работают вместе или это только прикрытие?”, “Режиссёр Томлинсон, кажется, собирается завоевать нового звёздного мальчика!”, “ОМГ уже жду очередного предложения на сцене!!!” — Блять, блять, блять, — шепчет Луи себе под нос. Он откидывает одеяло, встаёт на ноги и подходит к окну. Ему жарко. В комнате, кажется, градусов тридцать. Или это у него поднялась температура? Томмо принимается мерить квартиру шагами, лихорадочно пролистывая уведомления, которые, кажется, вообще не собираются заканчиваться когда-либо.       Он останавливается на одном из твитов, в котором их называют симпатичной парочкой, компилируя их имена, и переходит в аккаунт Гарри. Тот последний раз твитил около месяца назад. Одно слово: «Делай». Кажется, Гарри не слишком активно пользуется твиттером. По-крайней мере, Луи надеется на это всей душой, когда скринит несколько особо впечатляющих твитов и пересылает скриншоты Зейну. Следом он отправляет сообщение: стоит ли мне удалить аккаунт в твиттере? Ответ приходит через минуту. лучше погугли, как удалить интернет И следом за этим сообщением Луи читает второе: Гарри уже видел?       Луи понятия не имеет. Он набирает Зейну сообщение, в котором спрашивает, знает ли об этой катастрофе Лиам, и по пути в ванную звонит Гарри. Что он собирается сказать ему? Типа, хэй, Гарри, я вчера наврал с три короба журналисту из Би-Би-Си, и теперь все в твиттере строят сумасшедшие теории о нашей близости и, кстати, тебе придётся прочитать парочку лекций в рамках моего курса о поэзии, потому что я чёртов трус? Жизнь Луи Томлинсона – это какой-то ужасный анекдот. В любом случае, Гарри снова не отвечает на звонок, и Луи со стоном оставляет телефон рядом с раковиной, прежде чем залезает под душ. Тупое беспокойство заполняет все его внутренности, он чувствует уверенную тошноту в центре солнечного сплетения.       Всё, что он делает дальше, происходит на автомате: он, словно собственная тень, смывает мыльную пену с груди, чистит зубы, наскоро собирается, достаёт из шкафа смокинг для сегодняшнего спектакля – понадобится ли он ему сегодня, если он заранее обречён носиться за кулисами как сумасшедший? – и выходит из квартиры, закидывая чехол с костюмом на плечо. Луи действует абсолютно хаотично, но у него есть немного времени впрок. Лучше ведь объясниться прежде, чем придётся оправдываться, так?       Он уже на полпути, зеленоватая крыша дома, в котором поселился Гарри, проглядывает сквозь рыжие кроны деревьев, и к тому времени, когда Луи останавливается у парадной двери, его дыхание сбивается окончательно, а тошнотворный ком поднимается ещё выше, перекрывая доступ к кислороду. Ему нужна лишняя минутка, чтобы отдышаться, и он собирается сделать это, прежде, чем придётся совершить забег по лестнице, как вдруг понимает: Гарри плевать на него. Это обескураживает. Луи выпрямляется, закусывает щёку с внутренней стороны.       Он слишком торопится, опережает события. Гарри даже не звал его – зачем Луи вообще сюда прирпёрся?! Они не говорили с понедельника, Гарри не отвечал на звонки целую неделю. Боже, ему действительно плевать. Режиссёр всё ещё стоит напротив массивной двери красного дерева, ведущей в парадную. Он сглатывает, бросает короткий взгляд на часы – он должен быть в театре через полчаса. Какого чёрта он делает?       Он оглядывается совершенно машинально, будто проверяет, нет ли рядом кого-то, кто наблюдал бы за ним всё это время и кто понял бы всё с самого начала. Луи хочет списать этот малодушный порыв на то, что он слишком устал и перенервничал, что хотел позаботиться о своей репутации и сохранить незапятнанным имя Гарри, но, на самом деле… Ох, может ли он вообще объяснить это самому себе? Его репутация навряд ли может пострадать ещё сильнее, а Гарри, ну, думает Луи, он просто хотел его увидеть? Проходит какой-то впечатляюще короткий миг, когда Томлинсон пытается оценить, насколько он жалок по шкале от одного до десяти. Он разворачивается на пятках, оставляя дом Гарри у себя за спиной.       Вокруг оживлённо, сегодня первый за долгое время день, когда не идёт дождь, и даже одинокие лучи солнца пробиваются сквозь плотный слой облаков. Луи вздыхает. Ему кажется, что он двигается, как в замедленной съёмке, пока мир вокруг него движется, если не с прежней скоростью, то явно быстрее его самого. Он делает несколько несмелых шагов, всё ещё сомневаясь, но в итоге, когда зажимает сигарету между зубов, подкуривая, всё становится на свои места. Более-менее.