шесть.
15 мая 2023 г., 18:14
— Так, значит, ты и Зейн? — спрашивает Луи неожиданно громко, так что ему приходится прокашляться, чтобы это не звучало так неестественно.
Сейчас обеденный перерыв, и они с Лиамом сидят на краю сцены в опустевшем зале для репетиций, окружённые одинаковыми коробочками с едой из кафетерия. Здесь уже немного жарко из-за того, что софиты включены с самого утра, и теперь Луи чувствует вдобавок, как горит его шея от дурацкой неловкости.
Лиам продолжает жевать, как ни в чём не бывало. Луи только краем глаза замечает, как парень немного склоняет голову в бок, как будто обдумывает ответ. Проходит ещё несколько мучительных секунд в тишине, и Луи успевает подумать, что он зря затеял это, и было бы проще задать этот же вопрос Зейну, тогда бы у него по крайней мере были бы были шансы услышать историю о самом выдающемся сексе в его жизни, но затем Лиам откладывает вилку в сторону.
— Я был безнадёжно в него влюблён в Академии, — говорит он отчётливо. Луи врастает в паркет с полным ртом риса и курицы карри. Они совсем не так близки, чтобы Лиам говорил ему такие вещи, и он чувствует себя мальчишкой, который вломился в чужой дом без всякого на то права и приглашения, и он понятия не имеет, как люди вообще могут признаваться в чувствах вот так, открыто, без тени смущения на лице, так бескорыстно и честно, и он застигнут врасплох со своими собственными чувствами, так что просто позволяет Лиаму продолжить. — Зейн учился на курс младше, но мы часто пересекались на репетициях и всё такое. Он потрясающе талантливый, ты знаешь?
Луи кивает. Конечно же, он знает это.
— И всегда был, — говорит Лиам. — Наверное, он родился с этим умением делать всё, к чему он прикасается, потрясающим, и бесконечно влюблять в себя людей, и быть очаровательным, и, — он переводит дух, будто бы ему нужна секунда, чтобы собраться, но так и не заканчивает предложение, вместо этого начиная новое. — Нас особо ничего не связывало, мы много задирали друг друга, и я всегда думал, что ему нет до меня никакого дела, что я просто маячу у него перед глазами. Я провёл четыре года бок о бок с человеком, которого любил так сильно, что задыхался, стоило ему только войти в комнату, и был так слеп, что даже не мог себе в этом признаться.
Луи понятия не имеет, зачем завёл этот разговор. Они с Зейном знакомы пятый год, и Луи уверенно может назвать Малика своим лучшим другом, но если за всё это время Зейн не рассказал ему про Лиама, ни словом не обмолвился о своём тайном юношеском романе, значит это либо не так важно для него самого, что вообще не имеет никакого смысла, иначе он не робел бы перед Лиамом до сих пор, либо запрятано в таких глубинах его собственного сердца, что он решительно не готов пускать туда хоть кого-нибудь.
— Так, это, — Луи мямлит, он зря влез во всё это, ему вполне хватает проблем с собственными чувствами. — Погоди, ты ведь не из-за Зейна сюда приехал?
Лиам отводит взгляд. Даже несмотря на то, что они не смотрят друг другу в глаза, Луи замечает, как Лиам непроизвольно ведёт плечом в виноватом жесте. Тем не менее, на вопрос Луи он отвечает отрицательно и звучит при этом довольно уверенно, так что Томлинсон больше не намерен спрашивать.
Боже, думает Луи, и по его спине пробегает противный холодок. Не то чтобы он не любил Манчестер (он точно был бы никем, если бы не попал в этот город) но, боже, он никогда в жизни не променял бы на него Лондон. Академия Искусств –
то ещё сборище снобов, но ведь это только потому, что Луи не там, верно?
Он хочет отмотать время назад, чтобы вообще не допустить этого разговора. Он поймал Лиама на совершенно абсурдном широком жесте, лишённом хоть какого-то здравого смысла, и теперь чувствует себя пристыженным собственной чёрствостью. В конце концов, что он знает о любви? Никто не совершал для него «поступков», никто не бросал роскошную жизнь в столице только для того, чтобы быть к нему ближе, никто, наверное, и не любил его по-настоящему.
Если любовь и существует, думает Луи, отправляя последний кусок курицы в рот, она точно заслуживает широких жестов, жертв и лишений. Всего на свете. Когда Луи думает об этом, у него тревожно сосёт под ложечкой. И это не самое страшное, потому что ещё хуже ему становится в тот момент, когда он понимает, что чувствует совершенно то же самое, когда думает о Гарри. Он не дурак. Но отличить одно от другого практически невозможно, когда речь заходит о кудрявом парне.
За последний месяц жизнь Луи наконец-то превратилась в регулярный поток, состоящий из утомляющей его до ломоты костей работы и позволяющего дышать творчества. Он наконец-то увлечён делом, наконец-то чувствует себя в своей тарелке. Даже если со стороны всё это выглядит как маниакальная фаза – ему плевать, честно. Он делает всё, что делает, как заведённый, иногда даже не замечая чувства голода или не слыша собственных слов, когда читает очередную лекцию юным студентам. Но когда он видит Гарри – вот это сюрприз – время словно замирает или, наоборот, разгоняется до таких немыслимых скоростей, что просто перестаёт существовать как единица измерения.
Луи мог бы легко описать свою жизнь, если бы он был псом. Склонность к драме и неуместным сравнениям всё ещё оставались его лучшим и худшим режиссёрским качеством в одно и то же время. До появления в его жизни проекта (или до встречи с Гарри?) он, подстреленный, с прокушенным боком и истекающий кровью, волочился на передних лапах, словно накануне его переехал каток. Скулил, отчаянно скрёб по земле когтями, прикладывая к каждому шагу неимоверные усилия, то и дело подталкиваемый осуждением, словно тычками чужих грязных сапог под рёбра. Все, кому не лень, обсуждали громкое расставание Луи Томлинсона – талантливейшего режиссёра современности, со своим возлюбленным – ведущим актёром его трупы, несравненным Тревором Остином Смайтом, чёрт бы его побрал. И он, обессиливший, но с гордо поднятой головой и растрёпанной холкой, настойчиво шёл прямо, как будто сам господь бог подготовил для него свет далеко впереди. Потом он окреп, научился скалиться в ответ на пинки, а потом и клацать челюстями, и даже кусать носки ботинок. Правда, в ответ на дружелюбно протягиваемые ему руки он тоже обнажал клыки – выработалась привычка, но кто вообще могу судить его? Так что впереди его действительно ждал обещанный свет. И принёс его чужак, вот так ирония. Если Лиама Пейна вообще можно было назвать господом богом. Когда-нибудь Луи-человек будет гореть в адском пламени за своё безрассудное богохульство. Ну а Луи-пёс наконец-то зализал раны, получил пару отличных минетов и встал как минимум на три лапы. И теперь крепко стоял, подмахивая для равновесия хвостом. Его жизнь никогда ещё не казалась ему более реальной. И, что странно, реальнее всего было его сердце, бьющееся о грудную клетку при мысли о мягких кудрях, или крепкой груди, или неприлично длинных пальцах, или о ещё более длинных ногах.
Луи закрывает глаза и устало трёт переносицу. На запястье у Лиама, как раз в тот момент, когда Луи уже готов провалиться в бездну отчаяния, вибрируют часы. Это значит, что до конца обеденного перерыва остаётся десять минут, и им пора сворачиваться. Пейн зануда. Но именно из-за этого Луи ещё ни разу не опоздал на занятия. Они обмениваются короткими взглядами, пока убирают мусор с края сцены, и затем в полной тишине, нарушаемой только звуком шагов и потрескиванием электричества, как это обычно бывает в старых зданиях, разбредаются по разным аудиториям.
Слова Лиама не идут у Луи из головы ни тогда, когда он читает лекцию об основах сценарного мастерства, ни после работы, когда он уже заполночь падает в кровать без каких-либо сил для дальнейшего существования, ни в пятницу вечером, когда он прижимается животом к широкой спине Гарри, управляющего мотоциклом – этой адской машиной, которая не сулит ничего, кроме смерти в муках от перелома всех костей разом – словно он был рождён именно для этого.
Глаза Луи зажмурены, он до сих пор не привык к быстрой езде, и его сердце бьётся у самого горла от страха и возбуждения. Любил ли он когда-нибудь? И если да, а потом это было разрушено, да ещё и с таким азартом, что от воспоминаний до сих пор ломит кости, будет ли он способен хотя бы на десятую долю тех же чувств снова? И должен ли он беспокоиться о чувствах другого человека, если не может сказать наверняка, беспокоится ли этот человек в той же мере о его, Луи, чувствах? Гарри сбрасывает скорость перед поворотом, когда Луи прижимается к нему особенно сильно. Липкое ощущение тошнотворного кома в горле подкрадывается откуда-то снизу.
Не то чтобы Луи был плохим человеком. Он не делал зла намеренно, старался не лгать и абсолютно точно не разбивал сердца. То есть, да, он мог спустя неделю свиданий выставить очередного новоиспечённого любовника за порог в середине ночи, просто потому, что ему всё надоело, но он всегда оплачивал такси, так что это даже нельзя считать грубостью! К тому же, разве забота о собственных границах и отчаянные попытки не растрачивать себя на первых встречных, пусть и чертовски горячих мужчин, считается преступлением? Это было оскорбительным. То, что в сложившейся ситуации Зейн беспокоился о Гарри сильнее, чем о собственном лучшем друге.
К тому же, у Луи едва бы хватило сил на то, чтобы отказать Стайлсу. Тем более – разбить ему сердце. Он слишком (слишком, слишком, невероятно слишком) потрясающий. И даже если Луи старается не думать об этом много, он всё равно не способен игнорировать тот факт, что ему не плевать на кудрявого. То есть, ну, не то чтобы это вообще подходящее слово. Они спят уже сколько? Неделю? Луи хочется поёжиться, когда он думает об этом, но ему действительно так сильно хорошо впервые за долгое время, что, ему кажется, он может позволить себе просто расслабиться и получать удовольствие. От этой мысли Луи хочется поёжиться тоже.
Он понятия не имеет, куда Гарри его везёт, только краем глаза читает дорожные указатели. Он занимался туризмом в младших классах. Впрочем, настолько малоинтенсивно, что сейчас может догадываться только о том, что они следуют на север. Что интересного есть на севере Манчестера, представить достаточно проблематично, но Гарри звучал так убедительно по телефону, когда уговаривал Луи на поездку в мистическое “кое-куда”, чтобы показать не менее мистическое “кое-что” вместо ужина в китайском ресторанчике возле дома Луи, что отказать ему было просто невозможно.
Спустя двадцать минут, они сворачивают с шоссе А56, и всё вокруг внезапно начинает походить на буквально любой английский пригород. Маленькие кирпичные домики по обе стороны от дорог, сады, засаженные яблонями, зелёные газоны, ухоженные на одной стороне, и запущенные с другой, стёртая от времени разметка на дорогах и ни души вокруг.
— Я тут смотрел гугл-карты, ну знаешь, бродил по всяким местам, паркам, всё-такое, — Гарри поворачивается вполоборота, чтобы Луи слышал, о чём он говорит, пока ведёт байк по узким старым дорожкам, окружённым ещё не успевшими опасть деревьями, в таком количестве, сколько Луи никогда не видел в Манчестере одновременно. Всё вокруг золотое, пышное и такое хрупкое, и он прижимается к Гарри крепче, даже если скорость, с которой они плетутся, вовсе к этому не располагает.
Любил ли он Манчестер? Скорее, он чувствовал себя зачарованным его мощью и обязанным за его доброту к Луи. Бывал ли он в живописных пригородах того места, в котором провёл последние десять лет жизни? Совершенно точно нет. К своему стыду. Он — стопроцентный ребёнок города, пусть и выросший в крошечном графстве. Луи почувствовал это сразу же, как только выбрался оттуда. Шум города, его ритм, всеобщая спешка, повсеместная суета – всё это питает его и одновременно истощает, как ничто другое.
— И я совершенно случайно наткнулся на этот район, — голос Гарри вырывает мужчину из воронки мыслей, в которую его успело затянуть, так что теперь Луи переключает всё внимание на парня. — И, представляешь, здесь есть дом, который выглядит точно так же, как мой родной дом в Холмс Чапел!
— Гарри, это пригород, — отвечает Луи, закатывая глаза, но его губы против воли растягиваются в улыбку, когда он слышит, как Гарри цокает языком. — Все провинциальные городки выглядят одинаково.
— Я покажу тебе фото своего дома, чтобы ты сравнил, и потом, ночью, доведу тебя до такого количества оргазмов, сколько отличий ты сможешь найти.
Луи сглатывает. Он до сих пор не привык к тому, как молниеносно этот мальчишка может превращаться из милого мальчика, рассказывающего ему о своём родовом поместье, в похотливого, ненасытного демона, которому бывает «достаточно» только тогда, когда он уже не способен стоять на ногах.
— Там и озеро рядом, как раз для пикника! — кудрявый продолжает, как ни в чём не бывало, когда они слезают с мотоцикла, паркуясь в конце улицы. — Я и плед с собой взял. — Он плавным жестом ведёт кистью в сторону кофра, прикреплённого к задней части мотоциклетного сидения.
— Конечно же, ты взял плед, — передразнивает Луи.
— Я предусмотрительный, поэтому я тебе так нравлюсь.
— И что же ты ещё предусмотрел, умник? — они переходят на тот уровень взаимного язвления, от которого Луи хочется поджать пальцы на ногах, настолько сильно он ждёт следующую реплику Гарри. И ожидание стоит того, потому что, пока кудрявый достаёт вещи из импровизированного багажника и перекладывает их в рюкзак, стоя к Луи спиной, через плечо бросает:
— Что у тебя встанет, как только я скажу, что собираюсь довести тебя до оргазма столько раз, сколько ты сможешь вынести, даже если ты не найдёшь ни одного отличия между двумя домами.
Луи заливается краской, пойманный с поличным, и от этого член в его штанах твердеет ещё сильнее. И к тому моменту, когда Гарри поворачивается к нему лицом, на брюках режиссёра в районе ширинки уже можно заметить бугорок. Гарри облизывается, сверкая глазами. Он чеканит каждое слово:
— Потому что они одинаковые.
Колени Луи беспомощно подкашиваются ровно в тот момент, когда Гарри обхватывает его двумя руками и крепко целует. Его запах, тепло, вкус его языка — терпкость и сладость — всё это овладевает Луи так быстро, что он даже не успевает опомниться. Его тело двигается раньше, чем он приказывает ему этого не делать, руки скользят по шее кудрявого, пальцами пробираясь к пышным кудрям, чтобы зарыться в них, когда Луи даже не успевает подумать о том, хочет ли он это сделать. Конечно же, он хочет. Он не знает этого, но только чувствует, что тянется к парню магнитом, маятником, одичавшим за столетия, проведённые на колючих, холодных волнах, кораблём. Его глаза всё ещё закрыты, когда Гарри отстраняется от него, тяжело дыша. Он говорит:
— Давай следовать плану.
— В моих планах не вылезать с тобой из кровати до следующего пришествия, — вторит ему Луи, всё ещё ощущая поцелуй на своих губах, следуя за мгновением, чтобы продлить его настолько, чтобы оно вообще не заканчивалось.
В конце концов, ему приходится открыть глаза – Гарри бесцеремонно толкает его в плечо, вырывая из влажных грёз, и смущённо хихикает.
— Ты чёртов богохульник, как тебе не стыдно!
— Ещё вчера ты держал свой крестик в зубах, пока я тебе отсасывал, милый, не стоит разбрасываться обвинениями.
Гарри смотрит на него совершенно ошалевшими глазами, заставляя Луи ехидно улыбаться. Томлинсон знает, о, он прекрасно знает, какой эффект на него самого оказывает кудрявый, каким беззащитным и бессовестным он заставляет его себя чувствовать. Но прямо сейчас он смотрит на Гарри и видит, что всё происходящее делает с ним. Его щёки застилает румянец, и Луи может проследить, как алые пятна на щеках перетекают в такую же покрасневшую, вздыбленную от нехватки дыхания грудь. Господи, это всё какая-то ошибка. Луи не заслужил этого и, скорее всего, бог просто ошибся адресом, когда посылал кудрявого на землю.
Или это Гарри ошибся адресом, когда приволок их чёрт знает куда. Парень хмурится, вертя в руках телефон с открытым приложением карты на экране и периодически оглядываясь по сторонам в поисках ориентира. Луи не собирается ему помогать. Просто из вредности. Он даже не хотел сюда ехать. Вместо этого он опирается о почтовый ящик, стоящий неподалёку, и достаёт из кармана пачку сигарет, собираясь закурить, но потом просто запрокидывает голову и глубоко вдыхает. Воздух уже ощутимо холоднее, чем пару недель назад, но солнце всё ещё ласково греет кожу, клонясь одним боком к горизонту. Он закрывает глаза, наслаждаясь, зажимая сигарету губами. И вздрагивает, когда Гарри незаметно подкрадывается, чтобы вырвать её изо рта Томлинсона.
— Дерьмо! Тебе нужно быть осторожнее, у людей в возрасте, типа меня, могут быть проблемы с сердцем.
— Поторопись, дедуля, — кудрявый кладёт сигарету за ухо и идёт спиной вперёд в сторону узкой тропинки, проглядывающей между деревьев справа от основной дороги. — Мы должны успеть до заката!
Луи отталкивается от ящика, который жалобно покачивается, и следует за кудрявым без раздумий. Они проходят вглубь дубовой рощи, и здесь пахнет мхом и сыростью, солнце бьёт в глаза сквозь рваные листья, и всё это очень сильно напоминает Луи о доме. Но он не успевает задуматься об этом, потому что деревья вокруг постепенно редеют, и Гарри, всё это время идущий впереди, вдруг застывает и испускает разочарованный вздох. Вместо берега озера, который должен был оказаться прямо здесь, на расстоянии нескольких метров от них стоит уродливый забор из сплошного синего металла.
— Здесь ничего не было написано о заборах или сорванных по их причине свиданиях, — говорит Гарри, протягивая телефон с открытой в браузере статьёй о лучших местах для пикника в Манчестере, когда Луи ровняется с ним. Он хочет засмеяться, но Гарри выглядит действительно расстроенным, так что Томлинсону приходится побороть ироничного гадёныша, живущего у него внутри. Свидание. Это свидание. Сердце стучит у него в висках, и Луи сглатывает, прежде чем отвечает:
— Знаешь, если отойти подальше и прищуриться, можно представить, что забор – это море, а его верхняя граница – горизонт.
Гарри бросает на него равнодушный взгляд, прежде чем закатить глаза. Луи цокает.
— Мы ещё успеваем полюбоваться закатом, Гарри, давай же! Я видел у тебя в рюкзаке бутылку вина, и мне не терпится её открыть, — он хнычет, цепляясь кончиками пальцев за рукав парня. — Я проделал слишком большой путь и нахожусь вне зоны комфорта, здесь вокруг вместо шума машин чириканье птиц! У меня стресс, и мне жизненно необходимо с ним справиться!
Гарри смеётся, как всегда очаровательный в своей манере, и Луи рад, что его устроило то маленькое представление, которое он разыграл. Кудрявый снимает рюкзак, гладким движением стягивая лямки с плеч, и бросает его перед ногами Луи, наклоняясь, чтобы достать вещи.
— Кстати, вино безалкогольное.
Луи притворно охает, прикладывая одну руку к груди, а второй шарит позади себя, имитируя обморок. Он бормочет смутно различимые слова о предательстве как в бреду. Гарри заливается смехом, когда возражает:
— Как же нам всем повезло, что ты всё-таки не стал актёром.
— Всё потому, что мир ещё не дорос до моей актёрской игры!
Они беззлобно подтрунивают друг над другом, и это, наверное, самое любимое для Луи в их взаимодействии. Иногда такие слова, которые они говорят друг другу в шутку, чтобы раззадорить или возбудить, могут серьёзно обидеть, будь они сказаны кем-то другим. Но когда они говорят их друг другу, всё приобретает совершенно другой смысл. Луи чувствует это, потому что, чтобы он ни сказал Гарри, это в любом случае будет значить “ты мне нравишься, я рад, что встретил тебя, я хочу тебя так сильно”. Вот оно.
И всё-таки, каким бы противным другом не был Зейн, он прав в том, что им с Гарри необходимо обсудить то, что происходит. Взрослые люди делают так постоянно! Обсуждают чувства, делятся ожиданиями, переживаниями, планами, и всё такое прочее. Это даже не сложно, нужно всего-навсего подобрать подходящий момент.
— Слушай, Гарри, пока это всё не зашло слишком далеко… — он говорит внезапно и спотыкается на полуслове, потому что Гарри оборачивается в его сторону слишком резко, так что Луи поджимает плечи в попытках спрятаться, но кудрявый отмахивается.
— О, не переживай об этом!
— В смысле… Серьёзно? — он растерян, и то, что Гарри смеётся в ответ на его вопрос, делая глоток вина прямо из бутылки и передавая её Луи, никак не облегчает положение.
— В смысле, я даже не знаю, сколько пробуду в Манчестере, Луи, — он издаёт короткий смешок, потирая затылок ладонью, и сердце Томлинсона делает переворот.
Свободной рукой Гарри скользит вверх, быстро пробегаясь по бёдрам мужчины нечаянной щекоткой, а потом почти невесомым, нежнейшим прикосновением – по щеке. Он долго смотрит Луи в глаза, кажется, как будто ждёт ответа, но Луи думает, что он просто смакует момент, потому что уже в следующую минуту Гарри облизывает нижнюю губу кончиком языка, и говорит:
— Давай считать это курортным романом, ладно?
Луи более чем согласен. В теории. На практике его сердце замирает после чудовищного кульбита на несколько мучительных секунд прямо в центре грудной клетки. И только когда Гарри улыбается до боли обворожительно, так, как умеет только он, сердце Луи приходит в норму, отдаваясь тремором в кончиках пальцев и адамовом яблоке. Кудрявый наклоняется к нему, застывает на мгновение, когда между их губами остаётся всего несколько миллиметров.
Закат выглядит просто потрясающе. Безалкогольное вино, которое они пьют – безжалостно отвратительное, но обратный путь на мотоцикле с Гарри в виде водителя определённо стоит того, потому что полчаса спустя, когда на город опускаются сумерки, Луи прижимается вставшим членом прямо к его заднице. И даже если он знает, что это смертельно опасно, ничего не может удержать его от того, чтобы щекотать шею парня дразнящими поцелуями. Часом позже он вдавливает Гарри в матрас, удерживая заведённые за голову запястья, пока седлает его грудь и бесцеремонно трахает бесстыдный рот. Лучше этого положения может быть только то, как дёргается член Гарри, пока его губы натягиваются на член Томлинсона. Как откровенно он наслаждается каждым толчком, каждым рыком Луи, как поджимает пальцы на ногах, как вскидывает бёдра вверх, умоляя о прикосновениях. И как потом закатывает глаза, когда Луи слезает с него, позволяя, наконец, задышать полной грудью, и затем обхватывает их члены вместе, создавая трение. И как они кончают практически синхронно, смотря друг другу в глаза, пока упираются лбами. И самое потрясающее – то, как спокойно теперь на душе у Луи, когда он точно знает, что они просто приятели по сексу на сезон.
***
— Вот это нонсенс, Луи Томлинсона используют для секса, а не ради продвижения по карьерной лестнице! — Зейн присвистывает, а Луи закатывает глаза. За окном кофейни, где они расположились для субботнего обеда, идёт дождь. Луи пристально следит за разрастающимися лужами и кругами от капель, расходящимися на их поверхности. Вчерашний день был, очевидно, затишьем перед бурей. Последним летним проблеском перед бесконечной пеленой дождей и непроглядной серостью. — Курортный роман? Он прямо так и сказал? — Зейн не унимается, стараясь поймать взгляд Томлинсона, но тот просто кивает, погружённый в собственные мысли. — Какая пошлость, вы же не на Ибице! — Какая к чёрту разница? Он в любом случае мешает мне работать, всё это мне только на руку! Луи отвечает громче, чем нужно, отрезая дальнейшие возражения, и ставит свою чашку на стол слишком резко. Несколько капель стекают по её пузатому боку, расплываясь уродливой кляксой на блюдце. Зейн утыкается в тарелку, и Луи кажется, что друг обиделся на него, и теперь их обед обречён на то, чтобы проходить в гнетущей тишине. А он сам теперь вынужден до последнего глотка кофе чувствовать вину за излишнюю вспыльчивость. Но неожиданно Зейн бурчит себе под нос – и Луи подумал бы, что он говорит сам с собой, если бы только не слышал каждое новое слово отчётливее предыдущего. — Я за последние несколько лет не видел, чтобы ты так много писал и организовывал, и всё это одновременно и хорошо. Не делай вид, будто не можешь срастить одно и другое. Честно говоря, Луи сам не знает, что чувствует. Он должен быть рад тому, что важный разговор не пришлось откладывать в долгий ящик, и что Гарри не обижает теперешний статус их “отношений”. По-правде говоря, Луи чувствует ужасное облегчение, потому что ему не пришлось пробираться через терновый куст объяснений, каждое из которых могло бы поцарапать Гарри. Одно больнее другого. Кажется, из них двоих толстокожим оказался не только Луи. Даже если Гарри задел вчерашний разговор, то он ни на секунду не заставил Луи усомниться в обратном. Это ведь то, чего он хотел, верно? В свете нового дня то, как легко говорил обо всём кудрявый вчера в совокупности с тем, как тяжело им было отлипнуть друг от друга сегодня утром, когда режиссёр собирался на встречу с Зейном, заставляет внутренности Луи вибрировать и скручиваться так, словно его вот-вот стошнит. Обижен ли он? Навряд ли. Разочарован? Точно нет. Подходит ли для описания их связи выражение “курортный роман”? Как нельзя кстати. Но чувствует ли Луи при мыслях об этом странную горечь? Определённо, да. И он, очевидно, уже достаточно долго думает об этом в компании Зейна, что одновременно вопиюще и невежливо. И даже вопиюще невежливо, так что… — Ты даже не читал пьесу, — укоряет его Луи, игнорируя остальное сказанное Маликом, и Зейн смотрит на него заискивающе, щурясь, стараясь подавить улыбку. — Что ты сделал? — Всего лишь вымолил у Кордена копию для домашнего чтения, — он отвечает, придавая лицу невинное выражение. — В тайне от меня?! — Ты бы не стал делиться, пока не закончишь, а меня ещё с прошлой недели пожирает любопытство! — Если закончу, — вставляет Луи. — Это будет шедевр, — прерывает его Зейн. — Если секс с Гарри действует на тебя настолько положительно… Я же говорил, что тебе просто нужно потрахаться! — О, заткнись! К счастью, Зейн действительно замолкает, посмеиваясь, и поднимает обе руки в примирительном жесте. Какое-то время они едят молча, и потом, когда Луи делает последний глоток из своей чашки, раздумывая над тем, взять ли ему ещё кофе, или время уже позволяет начать пить вино, Зейн произносит: — Знаешь, я думаю, ты сейчас на самом деле в лучшей форме для того, чтобы засветиться на телевидении. — А? — Луи пару раз моргает, пытаясь осознать услышанное, но сдаётся примерно через секунду. — О чём ты говоришь? — Лиам что, не сказал тебе? — Лиам не сказал мне что? — передразнивает Томлинсон раздражённо. Он смертельно не любит быть не в курсе происходящего, и, если Зейн не расскажет ему прямо сейчас, он ворвётся домой к Лиаму и выяснит всё сам, даже если для этого придётся прибегнуть к пыткам. — И причём тут телевидение? — Он мог не сказать тебе, потому что всё окончательно решилось только вчера вечером, когда тебя уже не было в театре, а я зашёл к нему в кабинет, чтобы узнать, чем он планирует занять вечер пятницы, и, — Луи бросает в сторону Малика убийственный взгляд, и тот, наконец, говорит. — На следующей неделе приедут журналисты из ВВС, чтобы снять пару сюжетов о проекте и застать вашу пресс-конференцию. — Нашу пресс-конференцию? — Ту, проведение которой требует Министерство Образования? — неуверенно произносит Зейн скорее с вопросительной интонацией, как будто он мог что-то перепутать. — Чтобы убедиться, что учебный план и сам театр отвечают их стандартам? Луи слышит об этом впервые в жизни. Телевидение? Пресс-конференция? Последний раз Луи выступал публично после того, как ведущий артист его труппы покинул театр в самом разгаре сезона, и им пришлось во всех спектаклях заменить его дублёром. Луи был тотально опозорен. Зрители требовали возврата билетов, журналисты обрывали телефоны пресс-службы театра, а сам Томлинсон получал так много непрошенных звонков, что ему, в конце концов, пришлось сменить номер. Это было почти год назад. И это был наиоглушительнейший провал из всех возможных. — Луи? — зовёт Зейн, осторожно трогая режиссёра за локоть, и Луи слышит своё имя как будто сквозь толщу воды, глухо и практически нереально. Постепенно чувства снова возвращаются к нему. Он замечает, как напряжена его челюсть, потому что сжимает зубы, чувствует, как деревенеют мышцы вдоль позвоночника, словно его окатили со спины ведром ледяной воды. Он поворачивает голову, смотрит на Зейна невидящим взглядом и в совершенно нелепых попытках убедить парня, что с ним, Луи, всё в порядке, медленно кивает головой. Он, если честно, всё ещё не смирился с тем, что призраки прошлого могут настолько внезапно и оглушающе воздействовать на его суверенное ощущение “здесь и сейчас”, вырываясь из пучин воспоминаний, запертых на десять свинцовых замков где-то в самой глубине его сознания. Лицо Зейна, кажется, уже в тысячный раз с тех пор, принимает знакомое выражение немого сочувствия, которое Луи, в общем-то, заслужил, но в котором впервые за всё это время совсем не нуждается. Если бы Луи мог, он бы вычеркнул тот день из памяти, но, как там говорят умудрённые жизнью люди? Что было, то было? Что-то внутри него подсказывает, что он готов по-настоящему отпустить прошлое. Даже если это “что-то” – слепая надежда на прекрасное будущее.***
— Сегодня я хочу, чтобы вы расплакались, — говорит Луи, как только выходит на сцену из-за кулис. По залу ползут перешёптывания. Он щурится от света, пытаясь различить лица студентов, но это сложно, когда тебе прямо в лицо светит огромный софит. Сегодня его первое практическое занятие с учениками, которые указали актёрское мастерство первым в списке среди остальных факультативов. Это чуть больше половины всех студентов, но он уже успел запомнить значительную часть из них во время общих лекций, и теперь надеется сложить впечатление о способностях каждого. Это сложное задание для первого раза, и Луи отдаёт себе в этом отчёт. Он не намерен тратить время на то, чтобы смотреть, как дети изображают страусов, или учить их чревовещанию. Луи Томлинсон – королева драмы, так что он сделает всё возможное, чтобы дать этим детям то, что он сам умеет лучше всего. — Каждый из вас сегодня выйдет на сцену, чтобы рассказать историю. Будет ли она правдой или выдумкой вашего несовершеннолетнего ума, решать только вам, я оставлю за собой право угадать. История должна быть связана с чем-то настолько личным, болезненным для вас, чтобы вам не пришлось играть. Поплачьте от души сегодня, самое лёгкое уже осталось позади, и теперь изо дня в день будет только труднее. — Это какой-то бред, — слышится с задних рядов, басовитый голос почти перебивает его, и Луи подавляет в себе желание закатить глаза. — Вы должны учить нас играть, а не пускать сопли в поисках сочувствия. Дети противные. Особенно дети в самом разгаре пубертата. Особенно дети в разгаре пубертата чуть постарше, с лиц которых уже сошли первые прыщи, и которые уверены, что с “переходным” периодом покончено навсегда, и теперь можно смело делать вид, что ты, блять, самый умный. Луи делает медленный вдох через нос, заполняя лёгкие воздухом до отказа, и на выдохе произносит: — Сложные эмоции всегда легче фиксировать и тяжелее отпускать. Это занятие позволит вам понять, насколько пластична ваша психика, и есть ли для вас вообще место на театральной сцене, — он намеренно заставляет голос звучать почти на пол-октавы ниже, а затем выдерживает небольшую паузу, проходясь слепым взглядом по очертаниям голов, и хлопает в ладоши. — У вас будет двадцать минут на то, чтобы собраться с мыслями и не больше десяти, чтобы расплакаться. А если вы сомневаетесь в моей компетенции при составлении учебного плана, мистер Эндрюс, — он обращается к комментатору, — можете попробовать свои силы в балетном классе мистера Пейна. Уверен, это расширит ваше понимание того, чем занимаются настоящие артисты. Он спускается со сцены под тихие, поддерживающие смешки. Видимо, Эндрюс не в почёте у большинства его одногруппников. Впрочем, личные взаимоотношения студентов – это не его забота. — Время пошло. Я буду вызывать вас не по списку, так что не отлынивайте, — Луи занимает кресло в третьем ряду и щёлкает выключателем небольшой лампы. Мягкий, тёплый свет мгновенно заливает небольшой столик, на который приземляется папка, почти до треска набитая бумагами. Он бросает взгляд на экран телефона, чтобы действительно засечь время, когда замечает новое сообщение от Гарри: нашёл трёхчасовую подборку смешных видео с собаками. хочешь прийти ко мне сегодня вечером и посмотреть её вместе? Луи прыскает, и тут же оглядывается по сторонам – не заметил ли кто из студентов. Но, кажется, все действительно увлечены мыслями о предстоящих выступлениях. Он убавляет яркость экрана до минимума и быстро печатает ответ, удерживая телефон на коленях под столом. иногда я действительно забываю, что ты ещё ребёнок Палец зависает над кнопкой “отправить”, и Луи несколько секунд думает над тем, добавить ли ему в конце эмодзи пупса, но в итоге ставит только две улыбающиеся скобки. В ответном сообщении от Гарри эмодзи пупса. Губы Луи расползаются против его воли, так что он кладёт поверх них большой палец, но уголки всё равно растягиваются в стороны. если ты хочешь сегодня вечером заняться со мной сексом, для этого не обязательно выдумывать всякие нелепицы На этот раз он уверенно ставит в конце сообщения эмодзи с высунутым языком и скошенными глазами. Старается быть оригинальным. Его внутренний сноб наблюдает за происходящим со стороны, воздерживаясь от комментариев и желания презрительно оглядеть самого себя с головы до ног. Телефон снова вибрирует в руках Луи. но тогда не будет никакой интриги!!! И пока Луи обдумывает ответ, Гарри присылает ссылку. Она ведёт на Ютьюб, видео под названием «Собаки делают глупые и смешные вещи на протяжении трёх часов подряд» начинает загружаться. Из груди Луи вырывается громкий смешок, и он резко прижимает ладонь ко рту, а затем пару раз кашляет. Просто для верности. Как же глупо он, должно быть, выглядит со стороны. Через несколько мгновений он возвращается обратно в мессенджер, новое непрочитанное сообщение отмечено синей точкой. пожалуйста, приходи ко мне сегодня, я очень хочу тебя Его бросает в жар. Это настолько прямолинейно, что Луи задыхается, чувствуя, как дёргается в штанах его член, и одними губами произносит «святое дерьмо», прежде чем положить ногу на ногу. Эрекция в театре, полном детей – это худшее, что может с ним случиться. Он наспех набирает в ответ «буду в девять» с эмодзи собаки и языка (внутренний сноб отворачивается, больше не в силах на это смотреть), прежде чем сверяется с часами и громко объявляет о последней минуте подготовки. Следующие два часа до первого перерыва тянутся мучительно долго. Луи знал, что дал тяжёлое задание, но даже не думал, что оно окажется испытанием и для него. Как бы его самого не потрепала жизнь, истории о тяжёлом детстве, буллинге, смерти родственников и домашних питомцев, потере друзей, разводе родителей и ещё тысяче не менее стрёмных вещей, рассказанные детьми, заставляют его то и дело поднимать глаза к потолку, часто моргать и избегать прямого зрительного контакта. После каждого из выступлений он даёт подробные комментарии, которые затрагивают сценарные навыки, технику речи, интонирование, общую пластику движений. Он никак не оценивает содержание историй, даже не говорит в конце «верю» или «не верю», как планировал перед началом занятий. Луи только благодарит и делает пометки в своих бумагах каждый раз, после того как очередной заплаканный ученик спускается со сцены обратно в зрительный зал, что даёт всем им передышку в несколько минут перед следующей историей. Некоторым так и не удаётся заплакать (Эндрюс с каменным лицом рассказывает, как сломал ногу на тренировке перед самым важным матчем по футболу и не смог представлять на нём свою команду), некоторые не заканчивают истории из-за разбушевавшихся эмоций, кто-то плачет от счастья, делясь светлыми воспоминаниями. Луи объявляет перерыв с мыслью о том, какие они все разные и уникальные, как один не похож на другого, и уже не понимает, как раньше мог считать их всех просто кучкой, пусть и способных, но детей. Полчаса перерыва он проводит на заднем дворе театра, прячась от дождя под козырьком возле чёрного выхода с сигаретой, зажатой между пальцев. Над его головой висит красная табличка, извещающая о штрафе за курение. Первое, что он сделает, когда начнутся репетиции с его актёрами, даст им такое же задание с такими же сжатыми сроками. Совсем скоро у него вообще не останется перерывов на курение. И это с лёгкостью может стать его слезливой исповедью. К тому моменту, когда они возвращаются в зал, напротив половины фамилий уже стоят жирные точки, а это значит лишь то, что всего пара часов отделяет его от лучшего в жизни секса, и даже необходимость видеть плачущих подростков на протяжении всего этого времени не может испортить томительное ожидание. У Луи внутри всё чешется от нетерпения, он ёрзает на стуле, стараясь подобрать подходящее положение, пока худой и высокий, как фонарный столб, парень, сутулясь, поднимается на сцену. Он расправляет плечи, когда становится лицом к залу, и режиссёр вспоминает его на самом первом прослушивании – тогда он сразу поставил напротив фамилии жирное «да». — Начинайте, мистер Джексон, — он командует, складывая руки в замок на бёдрах, и паренёк словно оживает, мгновенно начиная свою речь. — Когда мне было двенадцать, я понял, что я гей. Луи еле заметно вздрагивает, стараясь не подавать виду, но внутренне напрягается, ожидая худшего. Джексон рассказывает историю о каминг-ауте, на который решился всего несколько месяцев назад, и с которым справился благодаря своему старшему брату. Говорит сдержанно и медленно, так что Луи даже не шевелится, хватая на лету каждое слово. Он замечает, как затихают ребята в зале, и это хороший знак, так что к тому моменту, когда парень на сцене позволяет двум солёным каплям прочертить дорожки вниз по лицу, Томлинсону приходится сдерживать и гордую улыбку, и вздох облегчения. — Гей в разноцветном свитере мечтает стать актёром, какое же это клише. Луи дёргается как от подзатыльника, когда слышит эти слова, и просто надеется, что они не донеслись до сцены. Эндрюс, очевидно, сказал это умышленно громко, чтобы заявить о своей позиции. И судя по тому, что в воздухе повисает пауза, эти слова не остаются незамеченными. Он не знает, должен ли сказать что-то, так что сосредотачивается на лице Джексона, но тот только поджимает губы, напряжённо вглядываясь в полоску задних рядов, и продолжает говорить. Голос, однако, звучит ощутимо тише, и он заканчивает историю так, как будто до этого вязал шарф, а потом ему сказали, что зима уже кончилась, и последние петли вышли кривыми, связанными так, лишь бы покончить с этим как можно быстрее. Это именно то, чего Луи боялся. Он чувствует себя так, словно всё его тело приросло к креслу. Раздаются редкие аплодисменты. Джексон опускает голову и, не дожидаясь, пока Луи отправит его на место, начинает идти в сторону кулис. — Возвращайтесь в зал, Джейкоб, мисс Кросс, на сцену,— он принимает попытку овладеть ситуацией, но скорее чувствует, чем понимает, что она не удалась. — Только что мистер Джексон позволил нам наблюдать тонкую грань в работе с эмоциями, — он спохватывается в надежде отвлечь студентов, нервно хватаясь за ручку и готовясь делать пометки. — Геймоциями, — очередная реплика доносится сзади, и Луи чувствует, как краска приливает к лицу. Он всем телом поворачивается назад, чтобы продолжить. Должен ли он сделать замечание? Эндрюс просто придурок, может быть, ещё и начисто лишённый чувства юмора, если считает, что эта шутка может хоть кого-то рассмешить. Тем не менее, смешки прокатываются по залу, и Луи мечтает провалиться сквозь землю. Он пытается взглядом найти Джексона, чтобы удостовериться, что тот в порядке, и его никак не задевает короткий ум маленького мудака. Луи смотрит на него в упор, глазами выражая сочувствие, принятие и уважение, но парень сидит, не поднимая головы. — Как я уже говорил, на сцене вы можете идти двумя путями: пережить гипертрофированную эмоцию, — он делает акцент на этом слове, — чтобы столкнуть каждого зрителя лбом с тем чувством, которое хотите заставить его испытать любой ценой; или дать только намёк на чувство, который поймут не все, но те, кто поймёт, не просто станут его свидетелями, но испытают его вместе с вами. Горькие слёзы это хорошо, но всего две слезинки, которые можно и не заметить, сидя в зале, но почувствовать у себя на лице – вот то, к чему вам всем стоит стремиться. Мальчик так и не удостаивает его взгляда, хотя Луи не сводит с него глаз на протяжении всего времени, пока говорит. В конце концов, он занимает прежнее положение в кресле, устремляя взгляд на следующую ученицу, которая неловко топчется в центре сцены, и остаток занятия проходит без происшествий. Однако липкое чувство вины из-за собственного бездействия возвращается к нему, когда он прощается со студентами и наблюдает, как они покидают зал. Джейкоб закидывает сумку на плечо рваным и нервным движением, и в этот момент Луи только на середине фразы “до новых встреч”, и что-то неприятно колет его горло изнутри. Он смотрит, как Эндрюс с двумя дружками, гогочащими, словно гиены, уходят вслед за ним, и уже не слышит их смеха, но он более чем уверен, что их продолжает веселить то, что у кого-то хватает смелости называть себя тем, кем он является. Он оттягивает ворот рубашки, кажущийся сейчас слишком тесным, и сглатывает неприятное чувство, но оно следует за ним по пятам, пока он пересекает перекрёсток за перекрёстком на пути в квартиру, где живёт Гарри, и первое, что он говорит кудрявому, когда тот открывает входную дверь – очаровательно взлохмаченный, раскрасневшийся, будто только что вышел из душа – это: — Ты не поверишь, что произошло! Он переступает порог, когда Гарри шагает назад и помогает режиссёру стянуть куртку и расстегнуть пару верхних пуговиц рубашки, за что Луи ему безмерно благодарен. Стайлс шепчет “привет” ему в ухо, пока они продвигаются вглубь квартиры, касаясь друг друга ладонями и кончиками пальцев, отступая в приветливую темноту спальни. По нему видно, как он изголодался. По тому, как широкие ладони задерживаются на бёдрах Луи, притягивая его ближе, по тому, как он шарит кончиком языка по пересохшим уголкам губ, по тому, наконец, как смотрит на режиссёра. Тем не менее, он слушает его внимательно, пока Луи поглощён рассказом. Эмоции вырываются наружу, он впервые с тех пор, как всё случилось, ощущает чудовищных размеров раздражение и чувство несправедливости, когда подбирается к логическому завершению истории. — И потом он говорит: «гей-подросток на курсах по актёрскому мастерству, какое же это клише», — Луи преувеличенно басит, пародируя Эндрюса. — Нет, ты можешь себе такое вообразить? В двадцать первом веке? В театре? Где его учитель – самый гейский гей из всех возможных! Он тычет себя в грудь, потом разводит руками и безвольно опускает их, позволяя, словно верёвкам, покинуто болтаться вдоль тела. Они сидят друг напротив друга, переплетая ноги под столом – Луи замечает это только сейчас, когда заканчивает свой рассказ, и кожа воспламеняется в том месте, где его лодыжек касаются прохладные пальцы Гарри. Тот выглядит совершенно непринуждённо, пока делает медленный глоток белого вина из бокала, а потом с таким же непринуждённым видом спрашивает: — И что ты сделал? — В каком это смысле? — спрашивает Луи, отодвигая в сторону свой бокал. — Ну, что ты сказал ему, Энди, или как его там? — Я, эм… Пригласил следующего студента, чтобы переключить общее внимание с этого идиота. — И ты ничего не сказал парню на сцене? — Поблагодарил его за выступление, — говорит Луи неуверенно. Гарри застывает. Он моргает пару раз, и Луи видит, как борется в нём осуждение с нежеланием его, Луи, обидеть. Кудрявый отводит взгляд на пару секунд, видимо, собираясь с мыслями, и Луи хочет съёжиться. Он в любом случае займёт оборонительную позицию прежде, чем Гарри успеет его в чём-либо обвинить. В конце концов, Гарри трясёт кудрями, вздыхает и преувеличенно спокойно (наверное, сдерживается намеренно, чтобы не закричать, думает Луи) произносит: — Так нельзя Луи. Ты не мог промолчать. — А что мне надо было сделать? — он вопрошает, уже зная, в какое русло повернёт этот разговор. Но он уже спустил лодку в воду и не взял ни одного весла, так что всё, что ему остаётся – просто плыть по течению в надежде, что по пути подвернётся какая-нибудь палка, которой он сможет тыкать в воду, без надежды надеясь вернуть управление в свои руки. — Надо было поддержать его! — говорит Стайлс уже более эмоционально. — Я не имею права проявлять благосклонность по отношению к кому-то из студентов… — начинает было Луи извиняющимся тоном, но Гарри бесцеремонно перебивает. — Но не тогда, когда речь заходит о дискриминации! — Но он держался очень уверенно, и его история, ну, знаешь, у него всё прошло гладко... Он сам не верит, что говорит это. Сейчас он чувствует, как пытается найти оправдание тому, что не предпринял никаких действий, которые помогли бы Джексону понять, что он на его стороне, и что он может на него рассчитывать, а такие типы, как Эндрюс, не стоят даже его мизинца. Но следующая реплика Гарри обезоруживает его окончательно. — Это никогда не проходит гладко, ты же сам знаешь, Луи! Томмо сглатывает. Он не делал каминг-аут в школе, и вообще ни разу не заявлял о своей ориентации публично до прошлогоднего инцидента. Но тогда он был во власти эмоций, его нельзя за это судить! Луи не приходилось выходить из шкафа в подростковом возрасте, он и без этого был достаточно манерным подростком, носил облегающие джинсы и пел женские партии в школьном театре, так что одних перешёптываний ему хватало с головой. Он бы не вынес открытого всеобщего осуждения или травли. И не пожелал бы этого никому. Его семья и самые близкие друзья, кажется, всегда были в курсе, и этого всегда было достаточно. Гарри смотрит на него всё это время, пока Луи не решается, чтобы ответить хоть что-то, так что говорит сам. — Я открылся на последнем году обучения в старшей школе. У меня была хорошая репутация, отличные отметки и много поклонниц, футбол всему виной, — Гарри пожимает плечами, словно пытается оправдаться. — Знаешь, что случилось, когда я открылся? Мне запретили пользоваться раздевалкой в одно время с другими членами команды. Я целый год выходил на поле последним, потому что не мог переодеться, пока этого не сделают остальные. Я был одним из лучших игроков в команде, Луи, и никто не поддержал меня. Последние слова он говорит резко, бросает их в лицо Луи как очередное напоминание тому, что тот поступил неправильно, промолчав сегодня. Он сглатывает. Ему на самом деле нечего сказать в своё оправдание. Он открывает рот, надеясь, что подходящие слова сами вырвутся из него, но этого не происходит. Он абсолютно обезоружен. И спустя тянущиеся и тянущиеся секунды молчания его голос звучит сипло, словно он неделю бродил по пустыне без капли воды. Луи говорит: — Мне очень жаль. Гарри кивает. Протягивает ему руку, скользя открытой ладонью по столу. Она замирает посредине, ровно между ними, и Луи с облегчением вкладывает в неё свою. — Мне правда очень жаль. Я даже не задумывался о том, что это может быть болезненно, — теперь он говорит лихорадочно, стараясь только, чтобы мозг поспевал за языком. — В смысле, я всегда знал, как это может быть болезненно, просто думал, что всем должно хватать снисходительности по отношению к тем, кто не понимает и никогда не поймёт, каково это? И всегда можно быть выше этого, чтобы никто не смог тебя задеть, даже если бы очень сильно постарался? Как будто это единственный верный способ остаться невредимым? — Люди иногда хотят открываться другим людям, Луи, — тихо вставляет Гарри, пока Луи делает короткий вдох, призванный помочь ему продолжить. Томлинсон замирает. Он не принимает это на свой счёт, старается не воспринимать фразу как укол, но, кажется, это он и есть. И Гарри слишком мало знает о Луи, чтобы делать какие-то выводы, но он чертовски прав. Он опускает голову и сидит так какое-то время. Гарри поглаживает его ладонь большим пальцем, словно напоминая о своём присутствии. Он выглядит обеспокоенно, бесцельно шаря взглядом по лицу Томлинсона, как будто ищет, за что бы зацепиться. Луи захлёбывается неловкостью то ли из-за внезапного спора, впервые не окрашенного шуточным характером между ними, то ли из-за того, думает он, что не оправдал ожиданий кудрявого. Что вообще значимого есть в Луи? В целом. Не только для Гарри. Его ехидный тон? Умение повсюду видеть драму? Способность сеять хаос даже в самом регулярном нарративе? Под взглядом парня напротив ему хочется съёжиться до размеров крошечной точки, которую ставят в личном дневнике, когда не хотят больше ничего писать. Он казался Гарри крутым, и взрослым, и интересным, а теперь за каких-то полчаса стал трусливым и мелочным, неспособным постоять за себя и того, кто слабее. Гарри склоняет голову набок, сжимая пальцы. Луи кожей чувствует, что парень хочет проникнуть в его голову, прочесть роящиеся там мысли, перекрывающие одна другую, каждая следующая хуже предыдущей. И он просто не может ему позволить. Не может, не хочет, и не может позволить себе хотеть чего-то вроде этого. Вот он, во всей красе. Жалкий, не заслуживающий ничего, кроме сочувствия. Он с удовольствием бы занимался сейчас чем-то кроме обсуждения со своим любовником того факта, что он не состоялся в качестве преподавателя. Например, смотрел видео про дурацких собак. Три часа подряд. Что-то происходит между ними. Луи никогда не отличался проницательностью, но сидеть вот так, на тесной кухне при свете одиноко стоящего в углу торшера, в тишине, переплетая конечности, споря из-за чьей-то неправоты, всё это не похоже на курортный роман. Будь это он, они бы уже заканчивали второй раунд в попытках как можно быстрее отдышаться перед новым нырком в тела друг друга. Они бы трахались как кролики. Чёрт побери, несколько часов назад именно это и ничто другое входило в планы Луи! — Ты прав, — говорит он в итоге, и Гарри поднимает брови в ответ. — Ты прав во всём, и мне нужно что-то сделать, чтобы дать понять этому засранцу, что он не имеет права обращаться так с другими людьми, кем бы они ни были. Он говорит энергично и быстро, словно пытается по кусочкам собрать разлетающиеся по разным сторонам мысли. Хватается то за одну, то за другую. Да, он не прав в этом, и ему легко признать свою неправоту. Но вот в чём он уверен, так это в том, что они с Гарри встретились не для разбора его педагогических неудач. Луи одёргивает плечи, выпрямляясь на стуле и глядя Гарри прямо в глаза. Они должны стонать, вжиматься друг в друга, скулить от невыносимого наслаждения, упираться друг в друга потными лбами, обмениваться поцелуями, больше похожими на укусы. Прямо сейчас. Даже если Луи вымотан и выжат, даже если всё, что ему хочется – лечь в кровать и уставиться в потолок. Даже если в глубине души, в том самом углу, который он закидал рваньём и лохмотьями, и куда не заглядывал уже много месяцев, ему хочется лечь в кровать и быть прижатым к чужой тёплой груди. Даже если ещё глубже в душе, там, куда он точно не осмелиться заглянуть, ему хочется лечь в кровать и быть прижатым к тёплой груди Гарри, чтобы тот гладил его плечи и оставлял поцелуи на макушке. Тем не менее, всё это не он. А только тень его жалкого подобия. Нуждающийся, одинокий, ищущий и отвергнутый. А настоящий он сидит на кухне напротив самого сексуального парня на всей планете и занимается не тем, чем должен. Настоящий он отрывает ногу от пола, скользя ей вверх по голени кудрявого – тот только моргает пару раз, пытается сфокусировать взгляд – добираясь до колена и толкая стопу дальше до тех пор, пока она не накрывает пах Гарри. Он весь замирает, напрягается, щёки приветливо розовеют, Луи ухмыляется в привычной манере. И Гарри устремляется вперёд, отодвигая бокал вина Луи в сторону так, чтобы дотянуться до его лица, приблизиться к нему своим. Нависает над столом, делает глубокий вдох и Луи думает, сейчас он меня поцелует, и между нами не останется больше никакой неловкости, и нам не нужны будут слова, чтобы общаться, потому что наши тела знают друг друга словно целую вечность. Но Гарри медлит, медлит, невыносимо медлит, а потом оставляет на губах Томлинсона практически невесомый поцелуй. — Ты выглядишь уставшим, Лу, — произносит он, еле открывая рот, как будто борется с ленью, вытягивая из себя каждое следующее слово. — Думаю, тебе стоит хорошенько выспаться. Луи ошарашен настолько, что не может сказать ни слова, пока Гарри выходит из-за стола, поправляя штаны в том месте, где под мягкой тканью спортивных штанов выделяется его стояк. Что этот мальчишка вообще о себе возомнил? Он действительно думает, что может крутить им, как заблагорассудится? Сначала соблазнять, заманивать, испытывать терпение, а потом отталкивать? А если и так, то Луи сам виноват в этом. Его грудь вздымается с каждым новым вдохом, он чувствует себя опущенным под воду, запертым в совершенно узкой кладовке, где невозможно развернуться, и стены сужаются с каждым его лихорадочным движением. В какой момент Луи потерял контроль и позволил какому-то случайному человеку, попавшемуся под ноги на его жизненном пути, управлять происходящим? В какой момент он оказался в уязвимом положении, словно тупая доверчивая антилопа, положившая шею в разинутую пасть льву, представившемуся большим котом? Он чувствует, как комната вокруг него начинает расплываться в суматохе тревожных движений. И ровно в тот момент, когда Луи думает, что его отвергли (в которую сотню раз за эту жизнь?), Гарри оборачивается и говорит: — Мы вернёмся к этому позже, ладно? Не хочу, чтобы ты трахал меня, думая о своих дурацких подростках. Мир перестаёт вращаться всего на секунду, чтобы после этих слов раскрутиться с новой силой. — Что ты… Господи, Гарри, — Луи бормочет, неспособный взять себя в руки. — Ты сам ещё подросток, возможно, наиболее дурацкий из всех возможных… — Всё это звучит как слова человека с кризисом среднего возраста. — А я и есть человек с кризисом среднего возраста! Подумай о моём эго в следующий раз, когда соберёшься отказать мне в сексе. Гарри смеётся, взмахивая кудрями, и протягивает Луи руку, чтобы тот следовал за ним. — Пойдём, ворчун, смоем с тебя остатки этого дня. И Луи медлит меньше секунды, прежде чем вложить свою руку в ладонь Гарри, раскрытую в приветливом жесте только для него. Возможно, этот кудрявый демон действительно может прочесть его мысли. И, возможно, только гипотетически, Луи может позволить ему сделать это.
