Улыбка Фортуны

Возможно, мне стоило бы начать этот рассказ в духе нудных и изобилующих датами биографий: «Я родился, вырос, докатился до такой жизни…» Но этого не будет. Потому что мне нечего рассказать о себе и семье, в которой я родился. Семьи я своей не помню. Казенный дом меня воспитывал до шестнадцати, а там уже воспитывала и учила жизнь. Учителем она всегда была придирчивым, строгим и не прощающим ошибок, зато объясняла на примерах, да так, что доходило с первого раза. Я никогда не был любимчиком Фортуны, более того — думаю, она даже никогда не обращала на меня свой взор, но говорить, что мне по жизни не везло — грешить против истины, да и вообще, ныть. А нытья я не переношу органически. Можно сказать, мне повезло когда-то. Повезло выжить в далеком детстве, повезло встретить Аки еще в приюте, повезло, что жизнь выковала такой характер, повезло вернуться живым буквально из ада… Но этим везением я обязан только собственному упрямству и нежеланию сдаваться, несмотря ни на что. С семьей, наверное, мне тоже повезло. Но это — как посмотреть. Странно называть нечто подобное везением, и даже ненормально, но семья у меня и правда замечательная. В моей жизни есть двое мальчишек, ради которых каждое утро встаю с постели, несмотря на то, что сдохнуть перманентно хочется, каждое утро иду на работу, с которой мне тоже, надо сказать, повезло, и проживаю каждый новый день. Эти двое — мои сыновья. И кому-то третьему в моем сердце уже давно места нет. Я убедил себя в этом около двух лет назад. Внушил и поверил, задал такую установку и следую ей. Потому что так проще. Потому что не готов впускать в свою жизнь кого-то еще. Кого-то, кому в ней, как и в сердце, места нет. Раньше там вполне хватало места троим, но человек, которому это место отводилось, не так давно погиб, и я решил, что больше там не будет никого. Только эти дети. Ради них я живу, дышу и заставляю себя двигаться дальше. Потому что дал слово. Потому что сдержу его, во что бы то ни стало, и как бы ни было тяжело. И каждый день, ползя домой с постылой работы, я думаю, что завтра приготовить детям на завтрак, думаю о выпускном классе Юки и о том, что Таги в следующем году уже в школу идти. Думаю, что надо этих детей воспитать, дать им образование и будущее, создать уют и обеспечить благоприятные условия для развития. И это помогает не думать ни о чем другом, потому что, если думать о прочем, можно сойти с ума. Вот так и сейчас я возвращаюсь домой после смены в мастерской, кажется, насквозь провонявший мазутом, авиатопливом и табачным дымом. Голова забита извечными вопросами: «Забрал ли Юки Тагари вовремя из детского сада», «Почему мне трижды звонил школьный преподаватель», «Что приготовить на ужин и как концы с концами свести, чтобы дотянуть до зарплаты». После войны, которая закончилась, когда мне было всего шесть, минуло уже двадцать лет, а положение в городах так и не стало многим лучше. Нормальной работы здесь, как и прежде, нет. Во всяком случае, вернувшись на гражданку, я ее не нашел. Ну, куда тут может податься молодой здоровый мужик? Да никуда. На фабрику? Так там вредность бешеная. Я бы не дожил до этих лет, и прах мой давно бы уже развеяли по ветру. На завод? Так платят там копейки, а въебывать надо от зари до зари, света белого не видя. Единственное место, которое показалось мне относительно нормальным, это станция ТО при космопорте. В армии я не был ни пилотом, ни механиком, но всегда питал к такого рода транспорту странную слабость. Не скажу, что смог бы поднять в воздух любой борт, но, покопавшись, сумел бы определить, что в нем барахлит и как это исправить. Случай привел меня тогда, отчаявшегося, к этой мастерской. Я прошел собеседование, особо ни на что не надеясь, и, так как им срочно нужен был механик, подошел. Подошел, и работаю уж не первый год. Пока жил сам, зарплаты хватало. Сильно не роскошевал, но и не бедствовал. А потом в моей жизни появились дети, и я стал задумываться, что пора сменить работу. И ушел бы. Без особой радости, но ушел бы, если бы было, куда уходить. Но уходить особо некуда, потому и сижу на жопе, не рыпаясь. Жду, когда Юки в колледж надумает поступать. Тогда точно работу сменю. А пока это еще кое-как терпит. Я терплю кое-как. Но какая-то часть меня считает, что пора завязывать с этим. Считает, что я вырос из этой должности, как вырастают из старого костюма, считает, что нужно искать что-то новое, что-то менять. А лучше — менять все. Иногда просто ловлю себя на мысли, что задыхаюсь. Задыхаюсь в этой мастерской, где от рассвета до заката сижу; задыхаюсь в этой квартирке на окраине города, и весь город этот мне осточертел. Понимание такой простой истины пришло, когда Аки погиб, и с годами становится только четче. Мне скучно в обществе мужиков с работы, привычки которых изучены уже вдоль и поперек. Все давит, и хочется чего-то нового. Хоть небольшого глотка кислорода. Если бы был один, я бы вернулся снова на службу, подписав контракт. Но теперь это невозможно. Теперь у меня есть дети, которых нельзя бросать, не на кого, да мне и не хочется. Вообще, не понимаю, как это — бросить детей. Шанита говорила: «Дети — это обуза». Просто старая и тяжелобольная женщина бредила на смертном одре. Я никогда не считал этих детей обузой. Они стали для меня смыслом жизни, когда Акира умер. Только они не позволяли мне, сорвавшись, сдохнуть самому. Удерживали на этом свете, и продолжают удерживать по сей день. Можно сказать, я им жизнью обязан, которую им же, в таком случае, должен и посвятить. Сдохнуть ради кого-то — дурное дело нехитрое, а я решил ради них жить.