Улыбка Фортуны

26 апреля 2225 года. Федерация ОНР Китай, Пекин. Выхожу из мастерской я около восьми вечера и, вместо того, чтобы отправиться на станцию, иду пешком через торговый квартал. Набираю Юки на автопилоте, просто чтобы убедиться, что он дома, но отвечать мне не торопятся. Галдеж стихийного рынка и многочисленные неоновые вывески раздражают после целого дня, проведенного в обществе долбоебов, которые не могут понять, что у них шумит, тарахтит, почему панель управления не работает, и не знают вообще, чего они хотят, потому затыкаю уши, включаю музыку и закуриваю. Пока Юки не видит. Дожился, блядь. Взрослый мужик, отслуживший, обеспечивающий семью, тянущий дом и сам воспитывающий детей, прячущийся с сигаретой по закоулкам от собственного сына — это было бы смешно, если бы не выглядело так жалко. Может, причина замечательной способности Юки вертеть мною, как ему хочется, кроется в невероятном сходстве с Акирой?.. Наверное. У Аки это тоже всегда получалось без усилий. Не знаю точно, в чем. Но я заебался разбираться в этом. Покупаю продукты в минимаркете на окраине, которым владеет знакомая семья, вся здесь же и работающая. Убеждаюсь, что не забыл про конфеты Юки, хлопья с молоком Таги и, повертев бутылку пива, ставлю обратно на полку. В кассе отдаю половину сегодняшней зарплаты, вспоминая как раз, что конец месяца. Скоро платить за сад, школу и аренду квартиры. Спускаюсь по ступенькам, перехожу переезд и направляюсь к трущобам на границе района. Обветшалые многоэтажки, давно отжившие свой век, шум, грязь, практически полное отсутствие растительности поблизости, доборки до школы и сада по полтора часа… Мне бы хотелось забрать детей отсюда, но мы и так еле сводим концы с концами, потому особо выбирать не приходится. Здесь тесно, шумно и накурено. Галдящая мелкота носится по этажам, коляски стоят у нерабочего лифта на первом, Гил курит на площадке второго и, окинув меня взглядом, кивает в знак приветствия, на третьем кто-то слушает рок, врубив на всю громкость, на четвертом ругается семейная пара, и слышат ее несколько прилегающих этажей. У нас довольно тихий этаж, но, вопреки обыкновению, сегодня здесь шумно. Толпящиеся у дальнего окна пацаны громогласно ржут, свистят и ведут себя крайне раздражающе. Стоило бы разогнать по квартирам, но я слишком вымотался, чтобы разнимать пацанят. Пусть кто другой этим озаботится. В конце концов, не мне же одному вечно во все лезть. Пристраиваю пакеты на краю подоконника и принимаюсь шарить по карманам в поисках магнитного ключа, косясь при этом на ребят, ведущих себя все более шумно. На полу между кедами и кроссовками мелькает шпилька алой лаковой туфли и край розового кружева юбки, и мне делается не по себе от осознания. Разворачиваюсь, плохо отдавая себе отчет в собственных действиях, в несколько широких шагов оказываюсь у толпы малолеток и, сцапав одного из них за шкварник, хорошенько встряхиваю, приподняв над полом. — Еще над девчонками у нас тут не издевались! — рявкаю на весь этаж, и дружная компания пацанов, которым навряд ли по шестнадцать исполниться успело, бросается врассыпную. — Пшли вон! И чтобы я не видел этого больше! — пальцы рефлекторно разжимаются, когда вижу девочку на грязном полу. — О, черт… — то есть, предположительно, это должна была бы быть девочка. — Привет, Юки, — тяжело выдыхаю, краем слуха улавливая топот, и присев на корточки, кончиками пальцев очерчиваю ссадину на скуле. — Спасибо, Кай, ты очень помог, — язвит, а я качаю головой. — И кто только просил тебя лезть?.. Юки… Ему почти шестнадцать, и он почти невыносим. У него размазанная помада и потекшая тушь, на симпатичной мордашке, незнакомой с бритвой, столько штукатурки, что он и вовсе каким-то неживым выглядит. Синие тени ему совершенно не идут, хотя цвет глаз и правда подчеркивают. Темно-каштановые волосы поблескивают от лака и совершенно неестественно лежат. Черные кружевные чулки порвались, клетчатая розовая юбка помялась и испачкалась в пыли, а о черной гипюровой кофточке лучше и вовсе молчать. Юки мой сын, и я люблю его. Несмотря ни на что. — Пятеро на одного — нечестно, — пожимаю плечами и, выпрямившись, протягиваю ему руку; мелкий кивает и, ухватившись, так что я успеваю заметить черный лак на его ногтях, поднимается на ноги. — Кроме того, откуда я мог знать, что это ты? Зачем ты опять напялил шмотки Аи и бродил по этажу? — Мы просто играли с ней, — пожимает плечами он, ковыляя к двери. — Знаешь, я в твоем возрасте думал о том, как такое шмотье снять с его хозяйки, а не о том, как напялить его на себя, — открываю дверь и запускаю Юки в квартиру. — А Таги где? — У Аи, — как-то виновато отзывается малый. — Хорошо, — киваю и, забрав пакеты, шагаю внутрь, закрывая за собой дверь. — Иди на диван. Я сейчас вымою руки и полечу тебя. Скинув робу, намыливаю руки по локти, хорошенько растираю пену, смываю и, захватив аптечку, возвращаюсь в темную комнату. Юки как сидел на диване, подтянув колени к груди и уткнувшись в них подбородком, так и сидит. Кидаю ему влажные салфетки, а сам, включив торшер, принимаюсь искать антисептический маркер. — Я тебе таким нравлюсь?.. — тянет Юки, вертя в руках туфлю и убрав упаковку салфеток на край дивана. — А себе ты таким нравишься? — присаживаюсь на пол рядом, по-турецки скрестив ноги. — Тут дело не во мне, а в тебе, — говорю, принимаясь стирать краску с его лица. — Главное — чтобы ты сам себе нравился, потому что мне ты нравишься любым. — Я себе нравлюсь, — улыбается он, и тут же болезненно морщится, когда пытаюсь стереть помаду с разбитых губ. — Лады, — соглашаюсь покладисто. — Я ничего не имею против. Но, если ты хочешь и дальше носить такую одежду, тебе придется научиться в ней быстро бегать и хорошо драться. — Я и так умею, — отводит взгляд малый. — Твоими стараниями. — Что-то мне подсказывает, что старания мои пошли прахом, — произношу негромко, пытаясь оттереть тени и понимая, что пачка салфеток заканчивается, а лицо чище не стало — только штукатурку размазал. — Может, результаты сегодняшнего вашего… Эм-м… — стараюсь подобрать слово, но это мне никогда хорошо не давалось. — Милого общения? — Ты хотел сказать, мордобоя? — изгибает разбитую бровь Юки. — И так верно, — киваю, силясь вытереть-таки темные разводы на его щеках. — Может, я водой умоюсь, а? — предлагает мелкий. — Всяко быстрее будет. — Сиди, — отмахиваюсь, извлекая очередную салфетку. — Здесь вода такая, что заразу недолго подхватить. — Хватит, чистый уже, — капризно тянет Юки, морщится, уходя от прикосновения и, скинув туфлю, задирает юбку, чтобы устроиться удобнее. — Полечи меня, — не просит — требует. — Только не той вонючей херней. — Юки, не ругайся, — пытаюсь грозно гаркнуть, но получается не особо убедительно, даже жалобно как-то, аж тошно от собственного тона становится. — Полечи меня не той вонючей херней, а как ты умеешь, — повторяет специально, прикрывает глаза и откидывается на спинку дивана. — Ну? У меня рожа опухшая и синяя будет, если ты не полечишь. Кай?.. — открывает левый глаз и из-под полунакрашенных ресниц смотрит на меня. — Хорошо, — выдыхаю устало и, растерши ладони, пытаюсь настроиться. — Через пару минут, — энергетический поток не идет, руки не горят совершенно и это неудивительно, оно никогда не работает, если надо. — Кай, — зовет малый капризно. — Ш-ш, — жестом предлагаю умолкнуть, чувствуя, как ладони согреваются, и видя прорехи в энергетическом фоне Юки. — Сейчас все будет. Ссадины на коленях, казанках, скуле; несколько ушибов, пара кровоподтеков, рассеченная бровь, разбитые губы… Снимаю боль всего парой прикосновений. В конце концов, здесь ничего серьезного. Слабо сочащаяся кровь сворачивается, и ссадины покрываются темной заскорузлой коркой за несколько секунд. Ладони продолжают гореть, но, чувствуя, что с малого уже хватит, я упираюсь ими в пол за спиной и пытаюсь бодро улыбнуться. — Ну как, не болит? — интересуюсь севшим голосом, ощущая, с какой бешеной скоростью кровь течет по венам. — Нет. Почему я так не умею? — вроде бы чуть обиженно вопрошает Юки. — Потому что вы с Аки — люди, — пожимаю плечами и, сделав пару глубоких вдохов, будто они помогут мне справиться с головокружением, поднимаюсь с пола. — Хотя бы один день, — качает головой мелкий, — ты можешь хотя бы один день не вспоминать о нем? Больно. — Послушай, — склоняюсь над ним, но вовремя торможу себя, чтобы не сжать хрупкие плечи; сквозь этот несчастный гипюр он уж точно почувствует, — говорить об Акире — это нормально. И вспоминать его — совершенно естественно. — А ты не допускал, что я, может, не такой сильный, как ты? — ехидничает он почти злобно. — Не допускал, что я не хочу? Не готов пока вспоминать. Может, когда мне тоже стукнет двадцать шесть, говорить и вспоминать о нем будет легко. Но сейчас мне пиздецки тяжело, Кай. — Юки, — выдыхаю, все-таки обнимая его за плечи, — я же просил тебя не ругаться матом. — А я им не ругаюсь, — фыркает он. — Я им разговариваю, им же думаю, соответственно, им же выражаю все чувства и эмоции. У тебя научился. — И не умничай, пожалуйста, — отстраняюсь, направляясь в сторону ванной. — Лучше забери Таги, только сначала переоденься. Я сейчас быстренько схожу в душ и приготовлю вам ужин. Закрываю за собой дверь, выкручиваю краны до предела, заткнув водосток, и, скинув комбинезон с майкой, заталкиваю в древнюю стиралку, а после стою пару минут, упираясь ладонями в эмалированные бока раковины и глядя, как вода, хуяча, уходит в слив. Просто стою и бездумно смотрю, но легче не становится. Ладони так же горят, в ушах еще шумит, а голова немного кружится. Выпрямляюсь, стираю ладонью конденсат со старого замызганного зеркала и встречаюсь взглядом с усталым темноволосым мужчиной. Его даже молодым не назвать уже. Небритый, заросший, проседь все отчетливее проступает на висках, а глаза потускнели настолько, что даже не определить теперь, серого они цвета, или зеленого, под ними залегли глубокие тени, и пальцы периодически дрожат так, что сигарету не удержать. Я выгляжу лет на десять старше, чем в реестре значится, и уже два года, как едва ли узнаю себя. Но, может, оно и к лучшему, что моя внешность почти на сороковник тянет. Конечно, к лучшему. Так задают меньше ненужных вопросов, обращают меньше внимания на немолодого папашу с сыновьями, один из которых уже почти выпускник. Забираюсь под душ, смываю с себя авиатопливо, грязь, мазут и пыль пополам с потом, выбравшись, прочесываю волосы, которые, распрямившись, доходят до плеч, но тут же под тяжестью воды снова завиваются, сдираю с сушилки домашние штаны, напяливаю их и, перекинув через плечо полотенце, вываливаюсь в коридор. — Папа вернулся! — радостно верещит Таги, и летит ко мне с такой скоростью, что едва успеваю присесть, дабы подхватить его на руки. Таги… Ему почти шесть, и он почти как ангел. Почти точная копия Рады, которая была совершенно не похожа на цыганку. Светлые волосы, голубые глаза — это все от нее. Тагари совершенно не похож на Акиру, хотя должен бы, если верить генетике. Подхватываю ребенка на руки и, крутанув, прижимаю к себе. — Привет, солнышко, — улыбаясь, тычусь носом в светлую шевелюру на его макушке. — А что это на тебе, — цепляя кончиком пальца, немного оттягиваю пестрое ожерелье, болтающееся на его шее, и перевожу взгляд на Юки, разувающегося около двери. — Это Аи сплела, — пожимает плечами тот. — Не надо ребенка этим обвешивать, — опускаю его на пол и направляюсь в сторону кухни, — хватит и того, что ты в нашей семье вечно как новогодняя елка. — Ну, уж извини, что я как новогодняя елка, папа, — ехидничает он, намеренно подчеркивая последнее слово. — Может, воспитывать меня начнешь? Выпорешь там, ну, для порядка, — предлагает не менее язвительно. — Иди помогать на кухне, — устало отзываюсь, качая головой. — А после вычистить сортир зубной щеткой? — продолжает ехидничать он. — Не надо зубной щеткой, — гремя кастрюлями, отзываюсь, прикидывая, какую посудину выбрать. — Если тебе нравится бабой рядиться, значит, учись выполнять женскую работу и завязывай пиявить. Девушке положено быть милой и работящей. — Да мне положить, — смеется он, но уже не язвит. — Я не девушка. — Покласть, — поправляю автоматически. — А вообще, хорошо ты устроился: юбки таскаешь и морду штукатуришь, а чуть что — «Мне покласть, я не девушка». Воду поставь, пожалуйста, не девушка, только руки вымой, прежде чем к посуде прикасаться. Он только фыркает, но выполняет. Таги, забравшись на стул, болтает ногами в воздухе и малюет маркерами что-то на листке, напевая незнакомый мне мотив. — Кай, — зовет Юки, дергая за шлевку ремня. — Мне сказать тебе надо кое-что. — Ты наконец-то нашел себе девочку? — покосившись через плечо, скептически изгибаю бровь, а он только фыркает, мотнув головой, и обреченно возводит взгляд к потолку. — Тогда мальчика? — выдвигаю очередное предположение, но опять промахиваюсь. — А что же? Хочешь поведать, почему мне трижды твой учитель звонил? Кому ты опять рожу разбил? — Никому, — пожимает плечами он. — Пока что. Я про другое поговорить хотел. К нам тут в школу какой-то подозрительный хрен приходил… — Юки, — качаю головой я. — Ладно, ладно, — морщится он. — Приходил какой-то подозрительный мужик. К директору. Он вроде из центра контроля опеки, или что-то вроде того. Ну, мне так в кабинете сказали, и вопросы странные задавали, только я не поверил ни черта. — Юки, — хочется гаркнуть, но я говорю укоризненно и крайне спокойно. — Что? — изгибает бровь он. — Ты знаешь, что, — качаю головой, продолжая помешивать поварешкой в кастрюле. — Какие такие вопросы? — Не менял ли ты место работы, например, сколько нас в квартире проживает и не бывает ли здесь подозрительных личностей… Не, ну ты представь: подозрительная личность спрашивает о подозрительных личностях — идиотизм же! — Юки! — гаркаю-таки, но легче не становится. — Абсурд, — ехидничает он, совершенно не испытывая угрызений совести. — Но не только это меня напрягло. Какой-то старый ху… — кашлянув, заминается и прикусывает губу, чтобы не улыбнуться. — Немолодой мужчина топтался около школьных ворот, а потом я его видел, когда Таги из сада забирал. Мне не нравится это, Кай. Кто это, и что им от нас понадобилось, что они даже в школу приперлись, а потом меня до детского сада вели? Не знаю, может, и домой тоже, но мы с Таги через рынок спецом пошли, так что, скорее всего, нас там и потеряли. Никакой это не контроль опеки. А если контроль… — тяжело выдыхает и прижимается грудью к моей спине, — не отдавай нас никому. Я не хочу в приют. — Спокойно, — вытираю руки и поворачиваюсь к нему лицом. — Я никогда никому вас не отдам, — приподнимаю кончиками пальцев его подбородок, вынуждая запрокинуть голову, и, неотрывно глядя в глаза, произношу очень раздельно: — Вы мои дети, и никто никуда вас не заберет. Я обещаю.