Сборник драбблов по АТ

              Леви не отрывает взгляда от собственных рук. Запястья все перебинтованные, с проступающей на бинтах сукровицей. Они лежат поверх его колен неподвижные, как Пантеон. Разрушенный, разграбленный, уничтоженный. Такой же пустой, как и он внутри. Похороненный заживо. Ханджи что-то говорит ему. Её голос всё время прерывается, заглушается. Леви не слышит её. Он словно за стеклом, в пространстве, где нет ничего, что способно долететь до его ушей. Оглушён и дезориентирован. Он ничего не слышит.        В палате прохладно. Он думает об этом вскользь, мысль покидает его. Ему очень сильно хочется спать. Закрыть глаза и не открывать больше никогда. Ему не больно, ему никак. И это чувство опустошённости теперь сопровождает его везде. Отряд из новобранцев, тот самый, который доставил ему проблемы, снуëт около него. Он слышит их голоса, даже безэмоциональная девчонка из рода Аккерманов, кажется, спрашивается о его здоровье и переживает. Конечно, ведь капитан оказался в больничной палате, не сражаясь на поле брани. Не погибая, как многие этого хотели. Выживая раз за разом. Но какой ценой? Леви неосознанно касается собственного живота. Там, где раньше пульсировала жизнь, билась светлыми лучами, готовясь выйти на свет и осветить этот мир. Этот светлый лучик подарил бы ему улыбку и смех, протянул бы маленькие пальчики. Леви бы обязательно притронулся к этим маленьким пальчикам губами. Обязательно бы улыбнулся малышу в ответ. Если бы он появился на свет... Он думал, что уже не способен испытывать что-то человеческое. Не способен плакать по кому-то, не способен сострадать. С приходом в свою жизнь Эрвина он потерял человечность и жалость. Леви не может дышать из-за слёз, забивших нос. Он зажимает рот себе рукой, стремясь остановить рвущуюся наружу истерику, но задушенный хрип всё равно прорывается вперёд, оглушая палату горестным эхом. Он укладывается на бок, скрючивается в позу эмбриона. Леви умоляет все силы, которые есть в этом мире, чтобы Эрвин здесь не появился. Леви просто не выдержит его взгляда, не выдержит разочарования в этих стальных глазах. Он на всё готов ради него, всё сделает, если придётся, но не сейчас, пожалуйста, только не сейчас. Он обнимает себя руками, пытается лечь так, чтобы не захлебнуться в слезах. Слёзы стекают ему в ухо, и он чувствует себя ребёнком, который плескается в воде, а вода забивается ему в уши, нос и лёгкие. Сейчас то же самое. Только теперь Леви не выныривает.        Эрвин приходит не в нужный момент. Леви ещё бьётся в истерике несколько секунд, пока не ощущает кожей чужой взгляд. Тот самый взгляд, смотрящих на всех покровительственно, местами укоризненно. Тот самый взгляд, который смотрит прямо внутрь, тот, что подчиняет и милует одновременно. Видимо, молитвы Леви не помогли ему. Видимо, бог оставил его. Как и прежде.        — Я всё знаю, Леви, – слова бьют под дых, и Леви вновь ощущает влагу на своих губах. «Пожалуйста, Эрвин, не говори этого. Не произноси этого вслух, пожалуйста. Не делай мне больно, только не снова.» — Ты потерял ребёнка, – задушенный крик заполняет палату. Леви продолжает зажимать себе рот рукой, рыдает, не может сказать себе «хватит». Его колотит сильная дрожь, и он точно знает, что скоро его сердце остановится. Не выдержит этой боли.        — Который раз уже, Леви, – в голосе непередаваемое разочарование. Леви бессвязно умоляет его прекратить, просит остановиться. Его голос срывается, он кричит, прокусывая собственную руку. «Пожалуйста, Эрвин, не надо. Не делай мне больно.»        — Ты же понимаешь, что омега, которая не в состоянии родить, бракованная? – Леви не может смотреть ему в лицо. Просто не может. Его сердце разрывается на части, и Леви мысленно молится о прекращении его страданий. Пусть оно остановится, заполошное. Пусть прекратит так болеть. Это невыносимо. Он слабо скулит, чувствуя на себе чужой взгляд. Сейчас уже всё равно. Ему так больно, так невыносимо. Ещё один выкидыш. Ещё один малыш умер в утробе. Ещё один... Леви чувствует на своём плече чужую хватку сильных пальцев. Он слабо вскрикивает, когда его прижимают к себе. Эрвин поглаживает его по спине, целует в мокрое от слёз лицо. Леви не может сопротивляться, лишь слабо обмякает в чужих объятиях, как кукла-неваляшка. Он знает, что испорченные куклы выкидывают. Но у Эрвина свой садистский метод. Он попытается заштопать снова, будет сыпать соль на рану, делать больно. Вытаскивать куклу из петли, перевязывать её порезанные вены ремнём, оставляя поверх царапин новые следы. Но заставит жить. Жить за тех, кто не сумел появиться на свет. Жить, пока он не сочтёт нужным прекратить.