Штурман, звёзды - для тебя!

О существовании депрессии у нас говорить было не положено. Никто всерьёз не отнёсся к моей утрате, да я и не надеялась на это вовсе. Полгода в состоянии автопилота я наращивала заново мышечную массу сначала в реабилитационном центре, после - в ближайшей от дома тренажёрке, а, возвращаясь с занятий, падала в компъютерное кресло перед монитором, с которого на протяжении нескольких часов ежедневно репетиторы старательно впихивали в мои оставшиеся на подростковом уровне мозги несостоявшейся восьмиклассницы весь тот материал, что позволил бы мне сдать экстерном Егэ на балл хоть чуть-чуть выше проходного. Ник первым предложил эту идею, мол, не круто как-то семнадцатилетней девахе возвращаться в 8 класс и со шпаной проходить весь курс обучения. Отчасти я была ему благодарна, ведь таким образом он избавил меня от позора и обречённости на многолетнее общение с малолетками. Три года? В юности - пропасть. Семнадцать и четырнадцать - не впечатляет? А как насчёт восемнадцать и пятнадцать? Во-о-от, уже ощутимо. Отчасти - да, благодарна, но в моменты тотальной усталости и опустошения я безумно злилась на него, что позволил настоять маме на сдаче ЕГЭ, хотя изначально речь шла лишь об ОГЭ. Наверняка, было бы проще... Но я понимала, что они правы, хоть эти полгода и обещали быть настоящим адом. Я часто отключалась прямо во время урока, в свободные минуты, даже не часы - только смотрела в точку без каких-либо мыслей. Временами меня мучила бессонница, и тогда я честно лежала свои шесть часов без движения. Без эмоций. Даже без воспоминаний. Иногда - напротив, я теряла сознание, едва коснувшись щекой подушки и наутро меня физически не могли добудиться. Всё равно молчала. Как говорится, "скули, но делай". Только принимая душ я могла дать себе заплакать, и то, если были силы. Иной сказал бы, что подобная каторга не приведёт ни к чему хорошему, но... Наступило лето, я сдала проклятые экзамены, один из которых, ко всеобщему изумлению, вытянула на отлично, и мы с семьёй уехали из города. Чистый воздух и близость с природой, казалось, должны были повлиять на меня положительно... Вот только случилось наоборот. Первые две недели я только и делала, что спала, пила витамины и уходила к реке с тетрадью, сидеть и писать в одиночестве. Невыносимой объём мыслей обрушился на мою голову, как только её перестали пичкать формулами и датами, и здоровый сон смыл моё непроглядное переутомление. Я снова начала думать. Я снова начала скучать. "Так и быть" мне позволили вернуться в город и записаться на курс психотерапии, но до меня быстро дошло, что никто на самом деле мне не поможет. Несколько специалистов предложили мне направление, нацеленное на принятие смерти близких и адаптицию к жизни без них. "Спасибо... Сколько дней, недель мне слушать о том, что Алекс - умер?.. Хватит с меня" Отказ мой от дальнейших посещений был воспринят так, будто жизнь моя наладилась и я больше не нуждаюсь в помощи "этих шарлатанов", и меня снова забрали в деревню, подсаживать на здоровый образ жизни. Моё тело уже больше не напоминало скелет, волосы снова стали блестеть, кожа покрылась загаром. Я, типа, начала новую жизнь, третью, то есть... И я стала писать. Мёртвым хоть на могилу цветы приносят и верят, что, если говорить искренне, они обязательно услышат. Алекс - не услышит. И Ю не услышит. Единственным способом отблагодарить их за самые счастливые дни в моей жизни и выразить свою безграничную к ним любовь - было увековечить память о них. Пусть они останутся хоть на этих разлинованых страницах. -Я вас никогда не забуду... "Отпустить" однако же, у меня так и не получилось. Так быстро не отпускают. День ото дня я переживала наши приключения, Алекс приходил ко мне во сне, я совершенно отчётливо видела, как он бьёт по струнам гитары, как он выхватывает пистолет, как протягивает ко мне руки, когда описывала тот или иной эпизод... Лика пыталась достучаться до меня, вернуть в реальную жизнь, но что она могла мне предложить? Мы больше не были близки, у нас не осталось ни тем для разговора, ни общих знакомых, ни схожих увлечений. Если бы мы не жили под одной крышей, вряд ли мы даже продолжили здороваться при встрече. А так - сестра, что взять? Периодически я смотрела на неё, пытаясь понять, "как ведут себя в этом возрасте", но её едва ли можно было считать достойным примером. Внезапно я обнаружила, что в той жизни, в коме, имею в виду, мне было отведено всего две-три недели. Обнаружила, когда дописала "роман", хотя странно было бы называть романом стопку мятых, затасканных тетрадей. Издаваться я не собиралась. Слишком это было личным... И мне снова пришлось столкнуться с одиночеством. Теперь у меня не было идей, как вернуть себе ощущение Алекса рядом, и я осталась абсолютно одна. Я будто бы отвергала реальность, будто бросала ей вызов каждое утро, только открыв глаза. Чувство обиды и несправедливости периодически захлестывало меня с головой, и я была перед ним абсолютно беспомощной. Но, знаете, трудно быть несчастным под солнцем. Вскоре острая боль перешла куда-то на фон. Я больше не плакала по пустякам, полюбила чёрный юмор и тяжёлые для восприятия фильмы. Моё отношение к людям тоже изменилось, кажется, я разучилась дорожить. Не давало покоя навязчивое опасение, что едва лишь я привяжусь к человеку, едва лишь перейду какую-то эфемерную черту - снова будет так же больно, так же невыносимо тоскливо и страшно. Второго раза, думаю, я бы не выдержала. А потом начался новый учебный год, и я, сдавшая ЕГЭ, но не закончившая восьмой класс, оказалась в институте. Лике исполнилось восемнадцать, мне, спустя пару месяцев - тоже. Что тут скажешь? Все возлагают грандиозные надежды на этот период жизни... Грандиозным было лишь то, что я поняла, что подавляющее большинство этих надежд терпит крах. В разговорах стало меньше кино, музыки и идей самовыражения и больше эротики, наркоты, выпивки, и планов "свалить из этой вонючей дыры". Хоть в чём-то нам не врали. День рождения я справила в одиночестве. Был октябрь, начинало холодать. Я взяла термос с обжигающе-горячим глинтвейном, в котором доза алкоголя сильно превышала стандартную, пару книг из библиотеки возле универа - и отправилась в Серебряный бор, шарашиться в одиночестве под депрессивный русский рэп занесённой листьями набережной, мешая белыми кроссами грязь. Мне было хорошо. Как-то спокойно и умиротворённо впервые за долгое время. Даже захотелось жить. Возможно, я стала одним из немногих подростков, кто на своё восемнадцатилетие смог действительно изменить своё мышление и восприятие. Они, в свою очередь, меняют ведь и саму жизнь. Недаром говорят, что если хочешь начать с чистого листа, то надо изменить почерк. Я - изменила. Зима пролетела незаметно, и с наступлением марта снега на обочинах дорог почти не осталось. Тронулся лёд на реке. Молодёжь вылезла из нор открывать сезон тусовок. В ход пошли укороченные джинсы и кеды, пуховики и шапки спрятались в глубинах шкафа, хотя температура на улице по утрам едва переваливала в "плюс". Заметив, что у меня появилось какое-никакое желание снова общаться с людьми, Лика сочла своим долгом перезнакомить меня со всеми своими приятелями под моё честное слово, что я не стану грузить их своими трагедиями и "жизнью поломатой" и очень обижалась, когда я нарушала это своё "честное слово". Что ни говори, сестрёнка у меня была душой не одной компании. Поначалу это вызывало даже некоторую зависть, однако, понаблюдав, я решила, что не то что душой, даже пяткой таких компаний мне бы быть не хотелось. Что-то было в них всех отталкивающее. Что-то "не моё". Лика не была дурой. Напротив, она была разносторонней, яркой, сформировавшейся личностью. Но я отметила странную закономерность - с любой компаний её связывал всего одна тема, один какой-нибудь интерес. У неё не было ни друзей, ни подруг, с которыми они могли бы обсуждать всё, начиная с цвета ногтей, и заканчивая глобальным катастрофами. Так я начала ей сочувствовать. Зависть исчезла. У меня БЫЛИ такие друзья. Получается, что я и могу быть таким другом? Это ведь значит, что не всё ещё потеряно? Я попыталась стать кем-то подобным для сестры, но ей, очевидно, был более комфортен привычный формат узконаправленного общения. "А, может, она тоже боится сближаться с другими? Я ведь так ни разу не спросила её, как жила она, пока я лежала в коме... Странно и стыдно" Со временем азарт Лики перезнакомить меня со всей округой поутих и таскала она меня по мероприятиям и вечериркам скорее по-привычке, или когда было страшно идти самой. Так мы и оказались в этом баре. Ехать одной поздним вечером, да ещё и дожидаться опаздывающих сокурсниц моя бравая сестричка не решилась, а потому я в который раз составляла ей компанию. Странное дело, каждый раз ей удавалось извернуть ситуацию так, что выходило, что это она за мной присматривает, она обо мне заботится, и никак иначе. Я негодовала, но оставить её было бы жестоко. "Пусть хоть одна из нас в полной мере наслаждается молодостью. Пусть это даже буду не я..." Но разрекламированный бар оказался совсем не тем, чего я ожидала. Негодование росло и в один момент я не выдержала, схватила Лику за рукав косухи поверх топа с лямками в виде портупеи и возмущённо прошипела: -Что за херня, Лик?! Что за притон ты нашла?! Знала бы я правду - послала бы тебя с твоими идиотскими идеями! Ещё и подруг-лохудр притащила! Сестра стряхнула мою руку и смерила меня холодным взглядом. -У меня хотя бы подруги есть. И я хотя бы умею веселиться. Не доросла ты ещё, видать, до взрослых развлечений. Она цокнула языком и, мигом сменив презрительную гримасу на самую радушную улыбку, переключилась на сокурсниц. С ними было проще. Грохот двери заставил меня вздрогнуть и выйти из оцепенения. Я поднялась с унитаза и, шатаясь, распахнула дверцу кабинки, пытаясь выяснить, в чём проблема. Громкой музыки из главного зала бара тут почти не было слышно, зато сразу за стенкой опять раздался приглушенный грохот. "За стенкой" означало в мужском туалете. "Надрались и подрались" Промелькнуло в голове, вот только когда раздался крик, я уже не выдержала. Звуки были слишком громкими, цвета - слишком яркими, ощущения - слишком острыми. Бесцеремонно я вломилась в мужской туалет и замерла в оцепенении на пороге. Дверь одной из кабинок была начисто сорвана с петель, в приглушенном свете ламп, тянущихся над раковинами, какой-то громила в спортивном костюме, который буквально трещал на нём по швам, держал в воздухе упитанного паренька в чёрном смокинге, прижимая его к уже лопнувшему зеркалу. Мир перед глазами ещё раз качнулся и более-менее замер. -Я прошу по-человечески последний раз. Тихо прошипел мужчина, встряхнув перепуганного толстяка так, что у того клацнули зубы. -У меня пока нет желания убивать тебя, но, клянусь, если я потеряю терпение - ты в свою очередь потеряешь руки и ноги! Мне показалось, что в его голосе сквозь хладнокровную угрозу промелькнуло какое-то отчаяние. -Мне нужен заряд всего на один звонок. Но звонок жизни и смерти! Парень в смокинге пытался пискнуть что-то про полицию, но захрипел, очевидно, воротник рубашки перетягивал ему горло. "Заряд? Звонок? Жизни и смерти? Ну, почему я всегда влипаю в подобное дерьмо?! Шла бы себе мимо, а теперь буду свидетелем убийства! А утий бл-лин, это ж все равно, что убить самому..." Выставив руки вперёд, больше для равновесия, нежели для привлечения внимания, я подскочила к дерущимся (хотя действие едва ли подходило на драку, скорее, на избиение младенцев) и дернула громилу за рукав толстовки. -Оставьте его! Пожалуйста! Если так надо - я дам зарядить телефон! Мужчина резко, слишком резко повернул ко мне лицо. Нездоровая бледность, существенная разница в размере зрачков, взъерошенные, словно от удара током волосы, светлые, пшеничного оттенка - и палитра гнева, страха, отчаяния и безумия во всех черах. Сердце пропустило удар, по коже пробежал мороз, я нервно сглотнула, но отступать было поздно, поэтому я достала из кармана треников покоцанный зарядный блок, энергию которого вообще-то пообещала сохранить для Лики на случай, если она, напившись, снова начнёт обзванивать бывших и разрядит мобильник. Лучше даже не думать о том, какую истерику закатила бы мама, если бы дочки среди ночи перестали отвечать на звонки. "Ладно, только ради спасения жизни... Боже, какие глаза! Я больше не могу на это смотреть! Забирай и уходи! Можешь вообще не возвращать!" Рука громилы, сжимавшая воротник толстяка, разжалась, и тот рухнул на пол. Послышался треск. За ним - крик. -Сукин сын! Что ты наделал! Парень встал на четвереньки и неуклюже достал из-под себя раздавленный, разбитый аккумулятор, ёмкостью 20.000. Не сравнится с моим на 400, что ни говори. -Это карма, приятель. Ничего личного, просто карма. Ядовито усмехнулся громила, одним взглядом будто плюнув пострадавшему в лицо, и снова перевёл взгляд на меня. Он ухмыльнулся, не по-доброму как-то, страшно, и нарочито элегантно принял из моих дрожащих рук зарядный блок. Включил. Вспыхнули четыре лампочки, три, две, одна... Потухли. На лице мужчины отобразилось пренебрежительное разочарование. -В следующий раз, предлагая помощь, сперва удостоверься, что можешь помочь. -Нечего пугать меня! Воскликнула я, выдирая из его рук в спортивных перчатках с закрытыми пальцами свой несчастный зарядник. "Лика убьёт меня! Я же всю ночь его заряжала! Неужели от мороза..." Глаза. Голубые. Осознанно-безумные. Пугающие. Подчиняющие. Раздражающие. Всё тронулось и закрутилось снова. Страшное, бледное лицо превратилось в размытое пятно. Пол подскочил вверх и рухнул вниз. "Не смотри на меня! Мне и без того хреново! Я... Что ж такое... Надо найти Лику, может, она поможет..." Я неловко развернулась и упала на четвереньки, вовремя поставив руки. Пару мгновений назад точно в такой же позе отсюда уполз несчастный толстяк. Я ощущала, что этот, страшный, ещё здесь, что он смотрит на меня, на то, как я валяюсь на полу мужского туалета, смеётся, наверное... "И чтоб я ещё хоть раз подобным уродам помогала... Хотя... Помогала-то я не ему вовсе..." Я почувствовала, как стальные клещи подняли меня за шиворот в воздух и поставили на ноги. Безумное лицо снова оказалось рядом с моим, странные глаза смотрели изучающе. -Обдолбанный ребёнок? Я в свою очередь смотрела на мужчину. Сквозь, как оказалось, наркотическую пелену, ему можно было дать чуть меньше тридцати. Прямой, как-то слишком идеально прямой нос, острые скулы, узкое лицо. И почему-то страшно. Он попытался улыбнуться... Я не выдержала и заплакала. На подобном лице эмоции типа удивления как правило выглядят зажато и неестественно, будто бы мышцы помнили только каменно-спокойное выражение, ну и воинственно-раздраженное. И всё же он смотрел с удивлением. Потом взглянул на руку, на которой не было часов, опять поднял меня в воздух и вышел из туалета. -Я не обдолбанная! И не ребёнок! Ты чуть его не убил! Поставь меня, я буду кричать! -Ена! Лика, в самый удачный момент обернулась и застала нас, проходящих (вернее, "проходил" только один из нас) мимо барной стойки. -Ты скажешь ей, что всё в порядке. Он не стал меня душить, щипать, сжимать, он просто сказал, но сказал ТАК, что сомнений не осталось: не поступлю как велено - случится что-то ужасное. Я почувствовала, как в один момент мои руки стали ледяными. -Всё хорошо, Лик. Я нервно хихикнула. -Мы просто "развлекаемся по-взрослому". И спасибо за гремучую смесь, сестрёнка! Я послала ей воздушный поцелуй за секунду до того, как мы вышли из бара в ледяную мартовскую ночь. Сердце бешено колотилось, от страха я не могла произнести ни слова. Сжавшись в комок, я старалась запоминать местность вокруг на случай, если мне удастся всё-таки сбежать. С каждым метром надежда во мне угасала: мы направлялись к железнодорожной станции. "Прощай, Лик... Я не злюсь на тебя за то, что ты подмешала наркоту мне в выпивку... Прости, мам... Я не хотела тебя расстраивать... Кажется, мы больше никогда не увидимся... Кто же знал, что так выйдет..."