Две вещи несовместные

Алла с трудом нашла место на парковке, ещё с большим трудом втиснулась между здоровым лэндж ровером и не менее здоровым лексусом, выскочила из своего не самого скромного мицубиси и помчалась в отделение. И почему у психов столько посетителей, да ещё на таких тачках? Как будто в Кремль приезжаешь. Все они здесь стригли газон. Хороший такой, благодатный газон. И вот тот парниша в костюме от Бриони, и та ухоженная женщина за сорок, вся обвешанная Картье, и она сама. Ну не так масштабно, конечно, но это уж как повезло, грех жаловаться. Потолчешься пару раз в месяц на парковке, забежишь с передачкой, и на твоём счету лишняя сотня тысяч рублей, которая совсем не лишняя. Марине было сорок пять — недавно только отмечали, и она даже пронесла бутылочку шампанского по этому случаю, а значит, всего-то лет через десять ей начнёт капать ещё немного рубликов с добавки к текущей страховой пенсии по инвалидности и разным полезным выплатам. Время так бежит — не заметишь. Она вот не заметила, что знала Марину уже больше двадцати лет и самой пятьдесят в этом году. Хотя это даже радостно — обе они любили возраст. — Опаздываете, Алла Викторовна, — пожурил её давно уже знакомый охранник на проходной. — Петрович, помилуй, я заебалась эти банки подписывать, клянусь. Ну меня же здесь все столько лет знают, как и Маринку, можно уже поблажку, родной? — она показательно потрясла тяжеленной сумкой с гостинцами. Сумка была с приставкой эко-, полезная для природы, как заботливо почищенные грецкие орехи в ней были полезны для Марины. Марина терпеть не могла грецкие орехи всю жизнь, но каждый раз, когда Алла спрашивала, что ей привезти, неизменно отвечала: «принеси мне грецких орехов, Аллочка, побольше». И она реально их жрала — ни разу такого не случалось, чтобы Алла приехала, а на полке Марины оставался хоть крошечный кулёчек с этими сраными орехами. Сначала ей было даже интересно, но Марина вопросы только игнорировала, а потом Алла просто забила — какая, к черту, разница, Марина всегда была мазохисткой. Но, сука, подписывать все гребаные пакеты и банки Алла просто ненавидела. Постоянно забывала и ненавидела ещё сильнее. И подписывала, старательно и аккуратно выводила «Марина Кравцова, 405 палата», вспоминая почему-то каждый раз письма, которые Марина слала ей тоннами много лет назад. Написала бы сейчас хоть одно... — Правила, Алла, правила, — развел руками Петрович, пропуская её через рамку. Хорошо, пропуск не забыла — а то ещё с ним возиться. И так придётся уговаривать передачку принять. — Ну хорошо, я сам отнесу на пост, — вдруг смилостивился Петрович, и она с радостью отдала ему сумку, а сама побежала в гардероб. В коробке с бахилами осталась последняя пара — тоже как будто её дожидалась, и Алла пулей поднялась по лестнице на четвёртый этаж (между прочим, солидный результат для её возраста и состояния здоровья), чуть не забыв выключить телефон и за секунду подписав ознакомление с памяткой по посещению. Дурь, конечно, в сотый раз подписывать одно и то же, но и они ведь в дурке, ещё и в российской. — Отлично выглядишь, — поприветствовала она Марину, гордо восседавшую на стуле ровно по центру палаты. Одним из признаков её помешательства был очень странный перфекциохуизм, когда было похуй что жрать и на чем спать, но предельно важно, чтобы стул стоял посередине и на коврике, бумажное полотенце отрывалось чётко по перфорации, а туалет перед сном посещен ровно три раза. — Спасибо за халатик, — низким голосом откликнулась Марина и погладила себя по животу. Да, ещё она по-прежнему любила красиво одеваться, и Алла искренне выбирала ей самые миленькие цветастые халаты на свете. И пушистые тапочки к ним. — Не хочешь начать курить? Я затрахалась таскать тебе ящики орехов, — Алла, прикрыв глаза, счастливо представила, как накупает ящики сигарет — парочку себе, парочку Марине. — Слишком дорого, не хочу вычитать из твоей зарплаты, — Марина искривила губы в ядовитой улыбке и натурально заржала, совершенно безобразно. Она вообще смеялась отвратно, как самая настоящая лошадь, сверкая удивительно хорошими зубами. Ну ещё бы — не курила же. — Может, расскажешь, на кой черт тебе орехи? — решила в очередной раз поинтересоваться Алла, но Марина, как обычно, только молча пожала плечами. — Как твои дела? — задала такой же старый вопрос Алла. — Нашла себе новое развлечение, — Марина активно закивала головой, заставляя Аллу то ли радоваться, то ли нервничать: развлечения могли быть разными. Особенно в дурке. Раньше вот Марина развлекалась, вламываясь к ней домой в любое время дня и ночи. — Правда? Я рада. И какое же? — и действительно было интересно, ибо Марина в целом обладала кое-какими талантами. С другой стороны, а вдруг она выздоровела? Хорошо это или плохо? И могла ли она в принципе выздороветь? — Кормлю голубей алкозельцером, — Алла разочарованно плюнула, уже невольно размечтавшись, и Марина снова расхохоталась, принимая самый безумный вид. — Они взрываются и заливают все своими кишками. Представляешь? — Марина выглядела очень довольной собой. — Очень смешно, — ничего не поделаешь, Алле иногда нравился её юмор при всей его тупости, но не сейчас. — Да пиздец, — поддакнула Марина и отсалютовала ей невидимым бокалом. — Не матерись, тебе не идёт, — Алла наконец-то присела на соседний стул, поставив его ровно, как по линейке, под немигающим взглядом подруги. И правда — мат Марине совсем не шёл: как будто задрипанный ботаник выдавил болючий прыщ и впервые в жизни тихонько и неуверенно просипел «блять». Хотя словарный запас, в том числе и такой, у Марины имелся, и говорила она всегда уверенно и громко, даже чересчур громко порой. Просто ей не шло, и всё. — Тебе чего надо-то? Зачем шароёбишься сюда опять? — что ещё бесило в Марине, так это то, как мерзко она порой воровала её собственные слова и фразы. И ведь знала, как её это раздражает! — Почему мне должно быть что-то надо? — ради приличия возразила Алла, рассматривая отросшие русые волосы Марины. Было лучше, когда она их красила и стригла. Надо бы попросить санитаров привести её в порядок. Даже пары тысяч не пожалеет. — Я, может, и в дурке, но я не дура. Разве нет, Алла? — взгляд Марины стал холодным и деловым, как в её лучшие времена. Да, дурой она не была, иначе как бы она построила свой бизнес и как удержала. Да они и не познакомились бы, будь она дурой. И не было бы у неё сейчас таких доходов, даже лежащей в психушке. Сколько всяких «бы». — Хочу ту квартиру. На Краснопресненской набережной, — честно ответила Алла и сама чуть не присвистнула от собственной прямоты, почти что святой простоты. Но разве Марина не просила всегда всё говорить ей в лицо? — Ты охуела, — лаконично заметила Марина и издала неопределенный звук, что-то среднее между сдержанным разочарованием и «я так и знала!». Она даже могла её понять: у Марины было несколько квартир, но ту, на набережной, в старом фонде, она любила особой любовью — сталинский ампир, история, престиж во всей его красе. — Интересно, тебе кто-нибудь, кроме меня, говорил, что ты дико алчная сволочь? — Тебе давно галоперидола не кололи, — Алла ощутила злость и обиду, хотя по сути и сама так думала. Охуела, ну и что? Потому Марина здесь и сидела, как будто новость. Это как грязная история в далёком прошлом, о которой, типа, все забыли и делают вид, что ничего не было, а на самом деле прекрасно помнят, лелеят и ждут с ней своего часа. — А тебе давно по ебалу не давали, — легко парировала Марина, и у неё на лице яростно заходили желваки. Когда она была моложе, это выглядело даже очаровательно, а сейчас намекало, что совсем скоро у неё обвиснут щеки и некрасиво выступит челюсть. — Ну так что? — после обмена любезностями и некоторой паузы спросила Алла. В конце концов, им и правда не обмануть друг друга. Она знала Марину, Марина знала её. Алла любила деньги, Марина любила Аллу — всё было решено давно. — А ты будешь хорошей девочкой? — Марина посмотрела на неё своими светлыми прищуренными глазами, самым мерзким и липким взглядом. Алла ненавидела, когда она так делала, пусть даже тысячу раз знала и понимала, что за все нужно платить. — Нет, — иногда у неё получалось соврать, но не сегодня. Сегодня ей хотелось уйти отсюда и хорошенько вымыться. Хуже было, только когда на неё саму нападало безумие и уговаривать себя не приходилось. Самое гадкое чувство в жизни. Не сразу, но после. Или сразу и после. — Ну и катись отсюда, — спокойно заметила Марина, а потом вдруг вскочила со стула и заорала так, что за дверью сразу же раздались быстрые шаги санитаров: — Пошла вон! Дура, блядь! Алла схватила сумку и выскочила за дверь, злясь не меньше. Чтоб она ещё раз сюда пришла! Конечно, придёт. Где-нибудь недельки через две. На часах было ровно шесть — время посещений кончилось.