Две вещи несовместные

Марина безразлично наблюдала за тем, как её вещи вытряхиваются из шкафов и перебираются, прежде чем отправиться обратно — уже без всякого порядка, в обычном хаосе. Да, достаточно безразлично. Во-первых, она знала, что так её просто пытались припугнуть, не более, а во-вторых... во-вторых, она давно привыкла. Привыкла ничего не чувствовать, не чувствовать лишнего и не лишнего. Она давно уже хотела избавиться от эмоциональной зависимости от вещей, но в прошлой, «нормальной» жизни это у неё так и не получилось. А здесь пожалуйста. Не сразу, конечно. Марина помнила, как один раз выбросили дорогую ей безделушку, а в другой газовый шарфик, который ей когда-то давно подарила Алла. Она орала, как бешеная, и дралась насмерть, пока не получила укольчик успокоительного и не отрубилась. Марина знала, что в заведениях построже личные вещи также становились предметом воздействия на пациента — прежде всего мести или желания получить себе раба. Каждую неделю санитарки и медсёстры перебирали нехитрый скарб больного и решали, что с ним делать. Законно. А если больной начинал выступать — получал какой-нибудь галоперидол или ехал в изолятор, а то и в самую глухую психушку. А здесь просто пожурили да положили в кроватку. Менее больно от этого, правда, не стало. — Виктор Иванович, у меня давно уже ничего не осталось, — улыбнулась Марина, наблюдая за врачом. Тот стоял руки в боки, деловито наблюдая за досмотром. — Всё равно же умудряешься как-то звонить, — елейно заметил он, отчего её передёрнуло. — Оксанка сволочь стукачистая, — выругалась Марина, немного даже разозлившись. Хотя вряд ли тут какая-то Оксанка постаралась. Никто ничего не знал. Самое ценное она спрятала глубоко-глубоко, ищите сколько хотите. Белохалатники похоже это поняли и наконец закинули всё обратно в шкаф, прежде чем выйти. — Марина, угомонись, пожалуйста, — врач взглянул на неё с чем-то отдаленно напоминающим мольбу. — Что опять на тебя нашло? Мы же справились. — И чем вы недовольны? Я вам плачу за весь этот театр, — Марина пожала плечами, не поднимаясь со своего стула. Сколько в своё время они с Аллой поизучали московские психушки — и самые дешманские, и самые дорогие. Марина выбирала по душе, так сказать. Чтоб не смерть, но и не курорт. Ей хотелось спокойствия, всегда хотелось, но не ценой измазаннных говном стен, избиений, остриженных под ноль волос, оскорблений и не слишком изощренных издевательств. Во всём этом как раз спокойствия не было совсем. В ровном овощном упокоении от дорогих лекарств тоже. — Разве ты? — с иронией заметил врач, и она мгновенно вскипела. — Ну а где она деньги берет?! На меня- то. Подумай, дядь, — фыркнула она из последних сил, и врач неодобрительно покачал головой. — Ты совсем не хочешь лечиться, Марина, — мужик ненамного старше неё, он будто читал ей мораль с высоты прожитых лет. — Дело ведь не только в таблетках и терапии. Знаешь, как говорят? Если пациент хочет жить, медицина бессильна. А у тебя наоборот. Все твои расстройства поддаются коррекции, но ты наслаждаешься как улучшениями, так и ухудшениями. И пытаешься использовать их для манипуляций. Это плохо, Марина, — он развел руками, не особенно ожидая от неё ответа. — Что хочу, то и ворочу, — напоказ капризно заметила Марина. Ей всегда пеняли, что она очень капризная, сложная, неподъёмная, и она периодически даже соглашалась с этим. И правда: есть же слово «хочу», а есть слово «надо». Так говорила её мать. Надо-надо-надо. Марине всегда хотелось «хочу». Оксюморон. И порой она вдруг думала, что по факту только «надо» у неё и есть. Все ждали от неё «надо», а когда она пыталась потакать своим «хочу», резко становилась «капризной», «тяжёлой» и «невыносимой». Чужие «хочу» весили больше. А разве плохо чего-то хотеть? Или кого-то? Разве всё это, сам ты — просто каприз? В своей жизни она оставила только одно «хочу», но и за него получала чужое недовольство. И как так получилось? Она никогда не была бесхребетной терпилой, как и не шла исключительно по головам. Что же такого плохого она сделала? Сразу стало невыносимо тоскливо, чувство, которое было сложнее всего перебить. Тоска сердца, против которой бессильны все таблетки мира. Марина огляделась: врача уже не было. Она как-то не заметила его уход — зависла, как случалось с ней из-за болезней и лекарств. Наверняка выписал новых «витаминов», да и чёрт бы с ним. Ей бы хоть как-то отвлечься. Отвлечься от этого горького небытия. Она очень плохо переносила тоску. Судьба всегда понимала её, правда, превратно, но всё же. В проёме двери возникла косматая седая голова, и скрипучий голос изрёк подобно гласу божьему: — Чтоб ты сдохла! Чтоб ты сдохла, сука! — горящие тёмные глаза бабки сверкали так, как и бриллианты британской короны, наверное, не блестели в лучшие годы. — И тебе привет, бабуль, — откровенно забавляясь, поздоровалась Марина. Сразу стало чуть повеселее. Бесконечно можно смотреть на три вещи: воду, огонь и матерящуюся бабку. — И ты чтоб сдохла! И она! Как будто кто-то не знает, зачем она сюда ходит! Две суки больные! Ковырялки блядские! Чтоб сдохли! — орала бабка не своим голосом, хватаясь костлявыми пальцами за дверь, пока Марина покатывалась со смеху. Как же хорошо, как же хорошо, Господи. Бабка не страдала гомофобией — просто желала всем сдохнуть, но каждый раз небанально. Запас фантазии и слов для её выражения у неё никогда не иссякал. Она Марине почти нравилась. — Ой, иди на хер! Сильно соскучилась по нему, я смотрю, — гогоча посоветовала Марина. Бабка от ярости затряслась и уже кинулась было на неё, но Марина так и не встала со стула, а в палату уже подоспели санитары. К сожалению. Она давно знала Агафью. Кучу лет назад Марина приехала в местный департамент образования по работе и, шагая по коридору, среди бесчисленных кабинетов невольно заприметила один, из которого кто-то кубарем вывалился ей под ноги, преграждая дорогу. В проёме, как и сегодня, появилось лицо Агафьи — ещё не такой косматой, но уже тогда Марина посчитала её совершенно невменяемой. Агафья в стильном тёмном костюме, с собранными в строгий пучок волосами и в туфлях на низком каблуке напоминала отгламуренную версию Шапокляк. И слюной она брызжала так же. Марина пожелала ей доброго дня, мысленно отправив к психиатру — всё-таки не совсем нормально в двадцать первом веке физически вышвыривать людей из кабинета, и осторожно зашагала дальше. И не ошиблась. Через пару лет после того случая вышедшую окончательно на пенсию и в тираж бабку заботливые родственники упекли в психушку, пусть и такую элитную, о чём она узнала уже здесь. Марине под настроение очень нравилось с ней драться. В жизни у неё было не так много возможностей помахать кулаками, а с бабкой она получила наконец раздолье. Она находила сплошным удовольствием вцепиться ей в патлы и херачить всей отвратительной морщинистой рожей об пол или стену. Когда та нападала, разумеется. Иногда это успокаивало Марину куда лучше таблеток и уколов. Впрочем они всегда неминуемо следовали за дракой, поэтому в более-менее адекватном состоянии Марина взвешивала за и против. Да, тоску надо было как-то развеивать, поэтому, не успев подраться с бабкой, Марина напросилась в бассейн. Вообще, она сейчас была наказана, но порыв поплавать Виктор Иванович посчитал желанием чуть загладить вину и полечиться-таки, поэтому разрешил. И вот Марина плавала на спине, разглядывая стилизованный под дерево потолок и взвешивала за и против и вспоминала, как попросила Аллу договориться об отсутствии в бассейне бабок. И ведь правда договорилась. Вода всегда помогала расслабиться, избавиться от мыслей и выплеснуть агрессию. Но, сука, не сегодня. Какой-то странный день. Она так расстроилась и разозлилась, что как будто должна была что-то сделать. Как обычно бывает — громкая точка в какой-то истории. Типа, «Марина, ты не хочешь лечиться, и твоя жизнь полное говно». И Марина делает один звонок и вот уже сидит на месте Виктора Ивановича и приказывает уколоть Агафье прямо в зад два огромных шприца галоперидола. А потом бабка наверняка откидывается. Так, это уже лишнее. Дохлая бабка. Бабок Марина любила живыми. Марина начинает неконтролируемо смеяться. Санитарка на скамейке явно напряглась, и Марина попыталась взять себя в руки, перевернулась на живот и поплыла вольным стилем. Может, и правда позвонить? Только что ведь попалась. Не совсем, но Виктор Иванович просек. Ну так она во имя лечения, можно сказать. Сделать вид. Чтобы снова уговорить Пашку, пришлось очень постараться. Но, в конце концов, он не попался вместе с ней, а у неё в тайном местечке завалялось четыреста рублей. За пару минут звонка вполне нормальная цена. — Ты чего не с поста звонишь? — удивилась Алла, не успев поднять трубку. Ну да, Алле Марина всегда могла позвонить с поста. Но не с сегодняшней темой. — Квартиру хочу тебе свою отдать. Ту самую, — быстро пробурчала Марина в телефон, делая вид, что ищет тапок под кроватью, если вдруг кому-то вздумается последить за ней. — Чего? — удивилась Алла, как будто не она тогда подняла разговор. Нет, формально, конечно, Марина, но она только спросила, мол, чего надо, а Алла ответила. — Дуру из себя не строй. Что слышала, — завелась Марина. Бывали времена, когда она и правда наслаждалась такими примитивными провокациями. У неё были трудности с испытыванием эмоций, и эмоции Аллы заменяли ей всё. Очень долго. — Не ори на меня. Я на работе, и мне не до твоих очередных закидонов, — так же быстро разозлилась Алла. Марина сразу ощутила лёгкий укол вины, буквально против воли. Алла злится, Алла обижается — Марина этого не переносила, сколько бы ни выводила её из себя случайно или нарочно. — Скоро вон платить за палату опять. Уж дай возможность заработать, будь так любезна. — Не напрягайся. Приезжай с бумагами, я всё подпишу, — стараясь не звучать обиженно, сказала Марина. Нет, это не обида, это совсем другое. Она набрала в грудь побольше воздуха: — И больше не приезжай никогда. Не желаю тебя видеть, — надо было сразу положить трубку, чтобы вышло особенно твёрдо, но Марина не смогла. Она слушала, слушала короткую тишину в трубке. — Марина, ты чего? Что случилось? — странно. Она никогда не слышала Аллу такой взволнованной. Или, по крайней мере, давно не слышала. Это должно было ей льстить, но Марина просто застыла с тапком в руке, и всё. Она не была к этому готова, ни разу в жизни. — Ничего. Я подумала, что хочу освободить тебя, — всё ещё владея голосом, ответила она. — От чего освободить? Что на тебя нашло? — засыпала её вопросами Алла. Возможно, Марина опять всё придумала. Как всегда. Сколько случалось — в её голове всё встало чётко и ровно, а Алла говорила, что она всё надумала и всё не так. Вот и теперь — как будто Алле не безразлично, как будто она переживает, переживает за неё, а не за ту же грёбаную квартиру. — Я тебе уже всё сказала, — Марина сглотнула ком в горле. Ну что за говно. Нужно отпустить, а она не хотела. В любом настроении. — Тебя обидел кто? Я приеду и разберусь. Не делай глупостей только, — всё так же озабоченно пообещала Алла. Как будто они поменялись местами. Это Алла обычно обрывала, отгораживалась, а Марина обещала со всем разобраться, всё сделать, всё уладить, что угодно. Что угодно для Аллы. — Это очень мило, спасибо, — искренне заметила Марина и улыбнулась. Ей очень не хватало такого внимания, сколько бы его ни было, очень. — Приезжай. Бумаги не забудь, — уже холодно закончила она и положила трубку. И тапок. Кровать с удовольствием встретила своей металлической перекладиной её поднявшуюся голову.