Моему морю с любовью

      Ты входишь в мою комнату без стука. Знаешь, что это лишь твоя привилегия. Мама давно привыкла, что каждый вечер ровно в семь часов ты приходишь в наш дом. Я уже сижу на подоконнике, медленно перебирая струны старенькой гитары. Ты тихонько рядом пристраиваешься, подобрав одну ногу к себе. Так и сидим. Я наигрываю только что пришедшую в голову мелодию и бормочу текст песни. Ты слушаешь и смотришь вдаль. А там — море.       Однажды ты сказал, что мне достался лучший в мире вид. Я не спорю.       Наш дом расположен возле старого причала, на который выходят окна моей спальни. Утром здесь всегда шумно: рыбаки, отправляясь в море, не отказывают себе в удовольствии переброситься парочкой бранных фраз. Шум лодочного мотора — мой персональный будильник. Вечером всё в моей комнате пропитывается стойким запахом рыбы и моря. В это время я сижу на подоконнике, неспешно перебираю струны гитары и смотрю, как в сетях барахтается свежий улов. Шум волн, разбивающихся о старенький причал, успокаивает меня. А ты рядом. Всегда рядом. Ветер треплет твои тёмные волосы, которые мешаются постоянно. А глаза… Ты знаешь, какие они у тебя? Добрые. В них море плещется. Ты сидишь, поджав левую ногу к груди, чтобы не мешать мне играть, и смотришь вдаль. А там — море.       Однажды ты сказал, что мне достался лучший в мире вид. Я не спорю.       Глядя на тебя, я считаю так же.       Сколько мы так сидим? Кажется, вечность. И в этой вечности я пытаюсь записать пришедшую в голову мелодию. Мне сложно держать карандаш, потому что подушечки пальцев от частой игры превратились в кровавое месиво. Прогуливать уроки плохо, я знаю. Но в это время в библиотеке никогда никого не бывает.       Почти.       — Ты музыкант? Я тоже иногда играю, — как гром среди ясного неба. — Правда, мне медведь на ухо наступил. Так что выходит не очень.       Я так и уставился на тебя, с болью сжимая изгрызенный карандаш. У тебя тогда волосы были взъерошены и улыбка мягкая на лице. А глаза… Наверно, только у тебя такие: добрые. В них штиль бурей сменяется, когда ты мои искалеченные руки видишь.       — Да у тебя же от пальцев ничего не осталось! Как ты играть будешь? — и голос у тебя на шёпот волн похож — такой же мягкий, обволакивающий.       Ты тогда что-то в своём рюкзаке искал. А я как сидел, удерживая истерзанными пальцами карандаш, так и продолжал таращиться на тебя. И уже даже боль не ощущал. Странное чувство разливалось в грудной клетке. Кажется, точно так же огромная волна разбивается миллионами брызг о старый причал возле нашего дома.       Вот и я разбился, кажется.       О тебя.       — Держи, — в протянутой руке — упаковка лейкопластырей. Я смотрю на них и не понимаю, что делать. Никто до этого не предлагал мне помощь. Для других я всего лишь мальчик, у которого проблемы с социализацией. Со мной не хотят возиться. Я тоже не хочу. Поэтому не принимаю твою помощь. Но ты не теряешься и кладёшь упаковку рядом со мной на стол.       Наверно, мне стоит поблагодарить тебя, но язык будто прилип к нёбу. Я продолжаю смотреть, пока ты присаживаешься рядом, заглядывая в мою тетрадь, в которой аккорды в хаотичном порядке записаны. Почему-то я не пытаюсь скрыть того, что так увлечённо писал пять минут назад.       — На каком инструменте ты играешь?       — Гитара, — зачем-то отвечаю я.       Ты улыбаешься каким-то своим мыслям, а у меня сердце свой ритм ускоряет. Странный ты. Зачем-то подошёл к незнакомому мальчишке, который уроки прогуливает. Свои пластыри отдал. Тебе же нужнее наверняка, иначе бы зачем с собой их носить. А ещё эта улыбка, только мне адресованная.       — Можно, когда твои пальцы заживут, я послушаю, как ты играешь?       — Мне нельзя выносить гитару из дома, — последняя попытка оттолкнуть.       — Я могу прийти к тебе, — мне нравится наблюдать за разбушевавшимся морем в твоих глазах. Но в ту же секунду в них что-то меняется. — Извини, я не подумал. Ты, наверное, против. Стоило сначала тебя спросить...       Не знаю, почему я тогда согласился. Никто прежде не переступал порог моей комнаты. Никто не слышал, как я играю. Никто, кроме моря.       И тебя.       Ты стал первым, Чимин. Первым, кого я подпустил к себе настолько близко.       Кажется, ты знаешь обо мне всё. Не помню, чтобы ещё хоть с кем-то я был таким откровенным. Я ведь тебе даже про отца рассказал. Он море любил безумно. Хотел рыбаком стать. Рассказывал, что с детства грезил дальними странствиями. Он и маму, как Грэй свою Ассоль, встретил в другом городе и сразу увёз к себе на родину. И гитара эта тоже его. Возвратившись из особенно тяжёлого рейса, он любил закрываться на кухне и напевать рыбацкие песни. Я всегда рядом сидел, мечтал так же уметь. Отец обещал, что как время появится, обязательно научит.       Не научил.       Не успел.       Море раньше забрало его в свои сети. Мне тогда тринадцать было. Мама смену в магазине сдавала, а я только из школы вернулся. На пороге с бутылкой горячительного, понурив голову, сидел близкий друг отца. Они работали вместе. Я никогда не забуду его глаза: в них вина бесконечная плескалась и горя через край. Он еле говорил — сказывался алкоголь. Я тогда понял только, что он на вахте заснул. Произошло столкновение. Отец в воду упал, в сетях запутался. Когда достали, поздно было — он воды нахлебался, не откачать.       Отец высокий был, смуглый от постоянного пребывания на воде в солнечную погоду. Улыбался часто. Говорят, я на него похож. Наверно, именно поэтому после его смерти мама отдалилась от меня. Слишком много его во мне. Я на неё не обижаюсь. Каждый переживает утрату по-своему.       После его ухода я часто стал запираться на кухне с гитарой. Представлял, будто мы здесь вдвоём сидим. Он мне свои рыбацкие песни поёт, из-за которых мама ворчит постоянно — не для детских ушей они; я рядом сижу, наблюдаю, как легко отец перебирает струны.       Мать с горя выкинуть хотела эту чёртову гитару. Слишком много его в ней. Но я не дал. Забрал себе и каждый вечер шаг за шагом осваивал отцовский инструмент. Мои пальцы всегда в кровавых мозолях были. Пластырями не пользовался принципиально — считал, что так лучше чувствую эту особую связь между нами. Наверное, не появись ты в моей жизни, Чимин, я бы прекратил играть. Потому что нечем бы было.       Я душу тебе раскрыл, Чимин. Твоя так и осталась для меня загадкой.       Ты никогда не рассказываешь о своей семье, редко говоришь о себе. Я не настаиваю. Зато ты рассказываешь много других историй из своей жизни, в которых главным героем всегда становится Тэхён, твой лучший друг. Иногда мне кажется, что я знаю о нём больше, чем о тебе. Ты улыбаешься, говоря о нём.       А мне больно.       Больно, что это Тэхён утешал тебя, когда плохо было. Это Тэхён учил тебя плавать, а после мазал твою кожу кремом, потому что вы оба обгорели за те несколько часов на пляже. Тэхён подарил тебе собаку и дал ей имя. Тэхён показывал, как правильно зажимать аккорды и баррэ. Тэхён рос вместе с тобой и видел всю твою жизнь. Это Тэхён знает о тебе всё.       Тэхён, не я.       И это чувство растёт во мне. Разрастается злокачественной опухолью, все внутренние органы поражая. Сердце — в первую очередь. Я не хочу слушать о том, что вы проводите много времени вместе. Давно ли я стал собственником? Наверно, с той самой минуты, как ты появился в моей жизни.       Как-то ты сказал, что Тэхён ассоциируется у тебя с солнцем, потому что он всегда улыбается. А ещё он тёплый и распространяет это своё тепло на всех. Тэхён добрый. Он всегда на помощь придёт, плечо дружеское в трудный момент подставит. Тебе достался прекрасный друг. Как жаль, что я не могу быть другом для тебя. И не хочу.       Я не смогу делить тебя с кем-то ещё, Чимин.       — А с чем ты меня ассоциируешь? — улыбаясь, спрашиваешь ты неожиданно.       «С морем», — думаю я, но вслух не говорю. Отворачиваюсь и начинаю перебирать струны. Ты не обижаешься — уже давно привык, что я порой игнорирую твои вопросы.       Слишком лично.       — Ты загадка для меня, Чонгук, — тяжело вздыхаешь и вдаль смотришь. — Когда я смотрю на тебя, мне кажется, что я знаю всё о тебе. Но ты сложнее, глубже. Как море. И тайны свои хранишь где-то там, на дне.       Кто бы говорил, Чимин.       Это мне никак не удаётся разгадать тебя. Иногда мне кажется, что ты родился не в то время — вот и весь ответ. Иначе как объяснить это твоё пристрастие ко всему, что имеет штамп «ретро»? Ты принципиально пользуешься кнопочным телефоном (ну бред же!), в твоём плейлисте — легенды 90-х. Никогда не забуду, как ты радовался старенькой виниловой пластинке. Я случайно нашёл её, перебирая отцовские вещи. Помню, что удивился тогда очень. Он ведь никогда поклонником Элтона Джона не был. Да и винила, к слову, тоже. Конечно, я сразу решил отдать её тебе. Это же ты у нас ценитель ретро.       А вот я — нет. Но ты будто не замечаешь этого и постоянно даришь мне кассеты. По одной в конце каждого месяца. Ты говоришь, что у меня талант. Как там звучало? Что-то вроде: «Чонгук, мир должен услышать твои песни!» Серьёзно, Чимин? Кто будет слушать что-то, записанное на кассету? Да это же прошлый век! Мне кажется, в мире и проигрывателей-то для них не осталось.       — Каждое письмо рано или поздно находит своего адресата, — тринадцать кассет пылятся в коробке под кроватью — ждут своего «звёздного» часа. Ты не спрашиваешь меня об их судьбе. Просто в конце каждого месяца исправно приносишь новую, а я всё так же закидываю её к остальным.       Спасибо за веру в меня, Чимин. Я просто не готов. И никогда не буду, наверное. О чём может поведать миру семнадцатилетний мальчишка? Разве что о бесконечной любви к морю.       И к тебе.       Это же очевидно, правда? В тебя невозможно не влюбиться. В твои волосы, которые тёмными прядями разметались по моей подушке; в смуглую кожу и аккуратные родинки. Ты не любишь, а я с ума схожу, когда вижу их.       Твоё лицо в полумраке комнаты рассматриваю. Осторожно, боясь разбудить, провожу указательным пальцем по носу — прости, не могу удержаться. Ты во сне морщишься, а я дышать на миг от страха перестаю. Тебе не нужно про мой маленький секрет знать. О нём только морю известно. Оно все мои мысли о тебе, в музыку воплощённые, слышало.       Расслабляешься. Продолжаю своё исследование, ладонь на щёку перемещая. Как бы мне хотелось, чтобы ты глаза открыл и увидел всё то, что я в своих прячу. Я бы рассказал тебе о бесконечной любви и о том, как я нашу будущую жизнь представляю. В ней мы живём в домике у моря, рассветы и закаты вместе встречая. Ты бы на завтрак кашу готовил и крепкий чай заваривал, потому что терпеть не можешь кофе. Я бы иногда упрямился, потому что опять за написанием песни всю ночь просидел. Ты бы отчитывал меня, о важности режима говоря, а я бы кивал, как дурачок, и улыбался. Что поделать, если я вдохновляюсь твоим спящим образом. Тем, как ты ладонь под щёку подкладываешь, — «Так удобнее, Чонгук!» — как губы приоткрываешь, как вечно раскутываешься, даже когда в комнате прохладно.       Я бы очень хотел, Чимин, очень бы хотел прожить всю жизнь с тобой. Но хочешь ли этого ты? Вряд ли я когда-нибудь узнаю. Мне достаточно и того, что ты рядом лежишь, позволяя мне твой сон охранять. Прости, что предаю это доверие, но мне сложно себя сдерживать. Такие моменты случаются нечасто, поэтому я каждый в своей памяти бережно храню.       Осторожно ложусь напротив тебя, руку под голову подложив. Ты расслаблен, дышишь размеренно. На часах половина десятого — тебе уходить скоро, но ты, кажется, забыл об этом. Спишь, губы во сне приоткрыв, а я борюсь с желанием прикоснуться к ним своими. Неправильно это. Нельзя. Перевожу взгляд на родинку, что на лбу за тёмной чёлкой притаилась. Такая мелочь, но так много значит для меня. Кажется, в тебе нет ничего, чего бы я не любил. Даже свитер этот непонятный — тоже люблю. Ты весь из таких особенных мелочей соткан.       Сколько мы так лежим? Не засекал. Я глаз не смыкаю, в то время как ты другие миры за закрытыми веками видишь. Морщишься. Что-то тревожит тебя во сне, отчего неглубокая складка между бровями пролегает.       — Чонгук, — шепчешь ты, пребывая в дрёме. — Чонгук…       Я вновь ладонь тебе на щёку кладу, большим пальцем слегка поглаживая. Не переживай, я рядом. Я же пообещал твой сон охранять. Ты рукой мою руку обхватываешь, теснее к щеке прижимая. У меня сердце по ощущениям где-то в животе стучит. Желание, с которым я так сильно боролся, всё больше одолевает. Мне так сложно сдерживаться, Чимин. Я так хочу прикоснуться к твоим губам своими, почувствовать их мягкость и тепло. Мне сложно, очень сложно себя в руках держать.       — Чонгук, — продолжаешь бормотать, убивая меня медленно.       Видит бог, я пытался. Я честно пытался, Чимин.       Осторожно накрываю твои губы своими, веки едва смыкая. Я припадаю к тебе, будто заплутавший путник в пустыне к источнику воды, — жадно, несдержанно. У тебя губы мягкие, тёплые. Я хочу запомнить этот момент, запечатлеть его у себя в памяти и вспоминать, когда ты уйдёшь.       Как бы мне хотелось, чтобы ты разделил со мной это мгновение. Чтобы отвечал мне так же несдержанно, пальцами в волосы зарываясь. И мы бы пролежали с тобой до самого рассвета, поцелуями обмениваясь. А утром ты бы улыбнулся мне своей чудесной улыбкой, в объятия заключая. И море стало бы свидетелем нашей любви.       Только это всё мечты. В реальности же у тебя ресницы подрагивают, длинные тени на щёки отбрасывая. Ты про глаза свои знаешь? Только у тебя такие: добрые. В них встревоженное море бушует, когда ты веки распахиваешь и взгляд на мне фокусируешь.       Как я мог выдать себя так неосторожно? Я ведь держался, так долго держался.       Ты тогда спешно с кровати поднялся, взгляд в пол устремив. Не припомню, чтобы ты когда-нибудь так быстро мою комнату покидал. И мою жизнь, к слову, тоже. А я так и остался сидеть там, где ещё совсем недавно счастлив до безумия был. Простыни твоё тепло хранили, подушка — запах. Я это хорошо запомнил, потому что всю ночь в неё прорыдал. Я тогда на миллионы брызг разбился о старенький причал возле нашего дома.       О тебя разбился, Чимин.       На утро слёг с температурой, потому что окно на ночь не закрыл. И лечился я долго, потому что мотивации к выздоровлению не было. Тебя рядом не было. Я ведь такой эгоист, Чимин. Я думал, что ты не уйдёшь никуда, что ты прижмёшь меня к себе, пальцами мои волосы прочёсывая. Думал, что мы уснём и проснёмся вместе, рассвет на подоконнике моей комнаты встречая. Я думал, что мы жизнь на двоих разделим, Чимин.       Я после даже гитару в руки взять не мог. Не нужна мне эта музыка, если ты рядом со мной не сидишь. Ты знал, что все мои песни — твои? Я о тебе думал, когда писал их: об улыбке и тёмных прядях, спадающих на лоб, о глазах твоих невероятных и родинках, которые ты так не любишь. Я на них украдкой смотрел, пока мои-твои песни играл, а ты вдаль смотрел, на море. Ты как-то сказал, что мне достался лучший в мире вид. Только мне это море не нужно, если тебя рядом нет.       Моё море — ты, Чимин.       Я уже давно в тебе утонул. Ещё тогда, когда ты ко мне в библиотеке подошёл. Я думал, что в жизни так не бывает, но меня будто волной накрыло, на дно утягивая. И там так хорошо было, в пучине этой. А сейчас я словно кит, выброшенный на берег.       Он не сможет без моря.       Я не смогу без тебя.       Сколько я тебя ждал? Кажется, вечность. И в этой вечности, запыхавшийся и взволнованный, ты врываешься в мою комнату без стука. Знаешь, что это лишь твоя привилегия. Мама давно привыкла, что каждый вечер в семь часов ты приходишь в наш дом. А вот я, похоже, отвык. Сижу на подоконнике и не знаю, куда себя деть, до размеров атома сжимаясь. Мне стыдно за свою слабость, за несдержанность юношескую. На улице, как и в душе, ураган. Мама ругается, что я на подоконнике сидеть продолжаю, потому что только-только вылечился. Но я не могу по-другому. Мне это о тебе напоминает и о том, как мы здесь лучшие вечера проводили.       Ты рядом молча садишься, быстрый взгляд на гитару кидая. Она стоит в углу, позабытая всеми. Интересно, за какой срок возможно разучиться играть? Я разучился в тот момент, когда ты ушёл.       Странно сидеть вот так: я колени к груди подтягиваю, руками обхватывая, — защищаюсь; ты рядом, напряжённый. У тебя взгляд хмурый. Ты его вдаль устремляешь, о чём-то своём думая. У меня в голове вопросы один другого хуже, но я молчу, потому что боюсь ответы услышать. Непогода за окном усиливается. Море бушует, старый причал возле дома непослушными волнами облизывая. Как же ты шёл в этот ураган?       Впервые за всё время кидаю на тебя быстрый взгляд: у тебя вся одежда насквозь промокла и волосы тяжёлыми прядями свисают. Ты от холода дрожишь, правое колено к груди прижав, а у меня сердце щемит. Мне тебя обнять хочется и теплом своим поделиться. Только вот нельзя. Это у тебя на всё привилегии. Я же своих лишился. Хочу предложить тебе хотя бы плед и вперёд подаюсь, чтобы внимание привлечь, а ты будто этого и ждал. Взгляд тёмных глаз на меня переводишь, в моих что-то читая. А у меня там любовь безграничная плещется. Я за тобой хоть на край света, Чимин. Лишь бы вместе.       Ты холодной ладонью мою осторожно сжимаешь, зрительный контакт не разрывая. У меня мурашки по всему телу от твоего прикосновения и сердце биться быстрее начинает. Я ведь думал, что ты не придёшь больше. А сейчас сидишь передо мной, во взгляд что-то вкладывая. Просишь довериться.       Я всегда тебе верю, Чимин. Даже когда ты спрыгиваешь на мокрую землю в одних носках, меня за собой утягивая. Дождь влажным покрывалом укутывает нас, от посторонних глаз пряча. Ты крепче мою ладонь в своей сжимаешь и ведёшь в эпицентр бури — на старый причал возле нашего дома. Волны его со всех сторон омывают и шипят опасно — предупреждают. А ты не слышишь будто. И я вместе с тобой слух потерял, кажется.       Стоим, босые и раздетые, посреди нигде. Вокруг нас лишь море бурлит, грозясь в своё царство забрать. Ты свободной рукой по моей щеке проводишь — она влажная из-за дождя и волн, о причал разбивающихся. Страшно. Адреналин зашкаливает, сердце готово из груди выскочить. Убежать очень хочется, но я продолжаю стоять и в глаза тебе смотреть преданно.       Зачем ты меня сюда привёл?       А ты, будто мысли мои услышав, вперёд подаешься и в объятья меня заключаешь. Прижимаешь мою голову к груди теснее, от ветра и дождя укрывая, а я стою ни живой ни мёртвый. Слушаю биение твоего сердца и поверить не могу, что всё это — реальность.       Цепляюсь пальцами за твою толстовку и глаза сильно зажмуриваю. Непрошенные слёзы горячими ручьями по щекам стекают, с дождём смешиваясь. Меня крупная дрожь пробивает от холода и страха остаться одному. Прошу, не покидай меня никогда. Ты же моё море. Я без тебя, как кит на суше, — умру. Ты же можешь не приходить. Только дай мне возможность видеть тебя хотя бы издалека. Мне ведь не нужно многого. Только ты.       Дрожь чувствуешь и, коснувшись моих щёк ладонями, на себя посмотреть заставляешь. Мне стыдно, я не хочу свою слабость тебе показывать. Но ты настаиваешь, пальцами слёзы с моего лица вытирая.       — Прости, что так долго, Чонгук, — ты тоже плачешь.       О себе тут же забываю и свои ладони поверх твоих кладу, осторожно одну целуя, — успокаиваю. Ты тихо всхлипываешь, мне сердце разбивая. Не плачь, прошу тебя, Чимин. Вокруг непогода бушует: море водяными лапами нас на дно утащить хочет, а мы стоим, друг на друга мокрыми глазами смотрим и души обнажаем. Я свою тебе давно раскрыл, а вот твоя так и осталась для меня загадкой.       Стремительно расстояние между нами сокращаешь и мои губы своими накрываешь.       Потоп.       Кажется, будто у меня дамбу в груди прорвало и чувства разом наполнили лёгкие, мозг, сердце. Целуешь, как в последний раз, будто и правда тебя море к себе вот-вот заберёт. Я за твою толстовку пальцами цепляюсь крепче, отпустить боясь. У тебя губы влажные и холодные — я их своими согреть пытаюсь. Так и стоим, промокшие и замёрзшие, посреди нигде, а вокруг нас — море. Оно нашу клятву видело.       — С морем, — шепчу тебе в губы.       — Что? — непонимание.       — Ты у меня с морем ассоциируешься, Чимин. Я задохнусь на суше без тебя. Я не смогу без тебя.       Я тебя в объятия крепкие заключаю и долгожданное облегчение чувствую. Оно вместе с дождём моё тело обволакивает. Ты меня по макушке мокрой гладишь и улыбаешься так, как только ты умеешь. Я тепло твоего тела даже сквозь мокрую одежду чувствую и жмусь ещё ближе, согреться пытаясь. Сердце всё ещё бешеный ритм отбивает и грудь часто вздымается от учащённого дыхания. Ледяные капли продолжают бить по нашим разгорячённым телам, а шипящие волны — пятки облизывать. Опасное место ты выбрал для признания, Чимин.       — Пошли домой, — мягкая улыбка и лёгкий поцелуй, а я до сих пор не могу поверить, что это реальность.       Пробираемся в комнату через окно. Конечно, кому нужны формальности, когда всё происходит здесь и сейчас? Я тебе свою сухую одежду даю, чтобы ты не заболел, и сам спешно переодеваюсь. Лежим вдвоём на моей кровати и на бушующую стихию смотрим. Окно решили не закрывать, чтобы моментом сполна насладиться. У тебя лицо расслаблено, подсыхающие волосы виться от морского воздуха начинают. А глаза… Только у тебя такие: добрые. Ты взгляд на меня переводишь и ближе к себе прижимаешь. Я голову на твою грудь укладываю и мерное биение сердца слушаю. Моё, напротив, бьётся взволнованно, потому что я в реальность происходящего до сих пор с трудом верю. Неужели это не сон и утром ты не пропадёшь с первыми лучами?       Я на твоё лицо взгляд перевожу и ладонью твоей щеки касаюсь — реальный. Ты реальный, лежишь здесь, со мной, и улыбаешься. Мою ладонь в свою берёшь и тыльную сторону целуешь. Мне ближе быть хочется, поэтому спешно к тебе подтягиваюсь, ногами в одеяле путаясь. Поцелуй получается смазанным и несдержанным. Ты мне в губы улыбаешься и, перехватив за талию, садишься и меня на колени к себе усаживаешь. Я тебя за шею обнимаю и ближе жмусь. Ты горячими руками по моей спине проводишь, мурашки вызывая. Мне дыхания катастрофически не хватает, но я не хочу прерываться. Ты это вместо меня делаешь: чуть отстраняешься и с мягкой улыбкой смотришь, за ухо смоляную прядь заправляя. У меня губы чуть припухли и лицо раскраснелось. Я твою улыбку зеркалю и вновь целую, слегка на плечи давя. Ты на подушки обратно падаешь и меня за собой утягиваешь.       — Моё море, — шепчу, поцелуями твои лицо и шею покрывая.       Ты меня по спине гладить продолжаешь, прерывисто дыша. Я носом по коже веду — твой запах хочу навсегда запомнить. Знаешь, он меня с ума сводит. Утыкаюсь носом в щёку и нежный поцелуй оставляю. Перемещаюсь немного влево и невесомо твоей родинки губами касаюсь. Ты посмеиваешься, потому что щекотно, и пальцами мне в волосы зарываешься. У тебя смех на шум волн похож: такой же мягкий, обволакивающий. Я бы его вечность слушал.       Прислоняюсь своим лбом к твоему и дышу тяжело в раскрытые губы напротив. В комнате царит приятный полумрак, но это не мешает мне смотреть в твои глаза и о любви безмолвно рассказывать. Ты пряди волос на моём затылке сквозь пальцы пропускаешь и, как и я, дыхание восстанавливаешь. Холодный ветер сквозь незакрытое окно проникает в комнату и наши разгорячённые тела остудить пытается, но нам всё равно жарко.       Я первым не выдерживаю этих гляделок и вновь нахожу твои губы своими. В этот раз поцелуй более глубокий, в нём от нежности только касания. Ты отвечаешь мне так же несдержанно и выдыхаешь громко, когда я губами ниже спускаюсь. Мне всего тебя расцеловать хочется, везде свой запах оставить. Края твоей футболки подрагивающими пальцами цепляю и вверх тяну, порываясь снять. Мне мало простых касаний, мало поцелуев. Мне всегда будет тебя мало, Чимин.       — Чонгук, — вновь поцелуй. — Чонгук, подожди, — твоя прохладная ладонь мою разгорячённую щёку остужает. Ты на меня серьёзными глазами смотришь, и мне слегка не по себе становится. — Ты... ты уверен?       — Ты против? — теряюсь. Как можно быть таким идиотом и не спросить твоего согласия? Конечно, ты, должно быть, против. Я неуклюже отстраняюсь и пытаюсь слезть с тебя на свою половину кровати. — Извини, я...       — Нет, — быстрый поцелуй в губы. — Нет, Чонгук. Я хочу, — ты не даёшь мне улизнуть и к себе теснее прижимаешь. Я на твой пронзительный взгляд натыкаюсь, который лучше всяких слов говорит. Сижу в оцепенении и в происходящее поверить не могу. Хочешь?.. — Но ты уверен? Я имею в виду, что если мы сейчас продолжим, то…       — Я знаю. Я уверен.       Футболка летит на пол, как и остальная одежда. Мы обнаженными телами сплетаемся, нашу любовь друг другу на физическом уровне показывая. Возможно, на утро придёт сожаление, но я не думаю об этом. Сейчас для меня существуют лишь эта комната, шум моря за окном и ты.       Утягиваешь меня в очередной долгий поцелуй и под себя подминаешь. Я свои пальцы с твоими переплетаю и в глаза заглядываю. Всегда. Примерно столько я хочу быть с тобой, Чимин. Хочу делить с тобой постель, завтрак, обед и ужин. Хочу вместе дрессировать твоего пса и соблюдать дурацкий режим. Я хочу жить с тобой в нашем доме и когда-нибудь создать семью. Знаю, ты о том же мечтаешь — по глазам вижу. В них любви и нежности через край.              — Я тебя люблю.       Сбившееся дыхание, громкий шёпот в темноте и стоны, заглушаемые поцелуями. Маме не нужно знать о том, что у неё за стеной происходит. Это наша тайна, её только море знает.       Наверно, счастье выглядит именно так: прохладный ветер сквозь незакрытое окно, утренние лучи и ты — лежишь рядом сонный и мне нежно улыбаешься. Твои волосы тёмным ореолом разметались по подушке, одеяло небрежно смято где-то в наших ногах.       Меня этой ночью вдохновение посетило. Всё утро я пытался мелодию записать, глядя на то, как ты на животе лежишь, руку под голову подложив. Тебе нравится то, что получается. Мне, если честно, тоже. Текст сам собой на ум приходит и на музыку легко накладывается. Ты послушать хочешь, но я коварно улыбаюсь и отказываю, — позже. Ты обязательно её услышишь, Чимин, ведь она о тебе. Это твоя песня. А пока оставляю тебя в мучительном неведении и в кровать возвращаюсь. Хочется полежать так ещё немного, вдохнуть полной грудью морской воздух и подарить тебе нежный утренний поцелуй.       Около восьми часов мама уходит на работу, и мы спокойно выбираемся на кухню, чтобы наконец позавтракать. Сидим за столом, мои медовые хлопья с молоком поедая, и щиплем друг друга иногда. Мне не хочется с тобой расставаться, но тебе пора. Конечно, ты ведь не предупредил никого, что у меня останешься, а твой «кирпич» не выдержал испытания водой и разрядился. Мы долго прощаемся, я грустно тебе в глаза смотрю. Ты уходишь, напоследок мне ещё один нежный поцелуй подарив. Кажется, я никогда так счастлив не был.              С того самого дня наши встречи стали более нежными. Порой страстными. Маму мы в нашу тайну не посвящали, и каждый раз, оставаясь у меня на ночь, ты забирал свою одежду и обувь ко мне в комнату. Для неё мы очень хорошие друзья, которые каждую свободную минуту вместе стремятся провести. Таким отношениям, как у нас, она явно не обрадуется. Так что мы тщательно храним наш секрет даже от самых родных.              Однажды ты привёл с собой Друга — так зовут твоего пса, о котором я столько слышал. Он ещё маленьким был и тявкал так звонко, из-за чего мама бурчала и просила тише быть. Я долго с ним общий язык найти не мог, потому что он никак на контакт идти не хотел и при любом моём касании сразу к тебе бежал.       — А вот Тэхён ему сразу понравился, — подливаешь масла в огонь.       Ну ещё бы. У тебя же Тэхён с солнцем ассоциируется. Солнце все любят. А вот я, похоже, грозовая туча — угрюмый и обидчивый. Я после твоей реплики демонстративно гитару в руки беру и на подоконник сажусь, наигрывая незамысловатую мелодию. Ты что-то своей собаке шепчешь и ко мне подходишь, держа её на руках. Я продолжаю вдаль всматриваться и вдохновенно струны перебирать.       — Дружок попросил меня передать, что всё осмыслил и признаёт в тебе друга, — пёс в твоих руках свой нос облизывает и на меня глазами-пуговками смотрит. Я скептически бровь приподнимаю и к нему руку протягиваю, чтобы погладить. Он громко тявкает, отчего я вздрагиваю и недовольный взгляд на тебя перевожу. — Или нет. Он просто стеснительный, Чонгук. Дай ему время привыкнуть.       Мне бы кто его дал.       День стремительно заканчивается, и за окном первые фонари зажигаются. Я расстраиваюсь, что тебе уходить вот-вот, но виду не подаю. Я понимаю, что ты не можешь быть со мной всегда. У тебя, в отличие от меня, большой круг общения. И Друг — ну что за странное имя! — под конец дня всё-таки облизывает мою ладонь. Будем считать, что начало положено.       Ты после почти на каждую нашу встречу с ним приходил и даже на ночь оставалял. Тебе-то, конечно, не привыкать, а вот меня присутствие ещё одного живого существа в комнате иногда напрягало.       — Он на меня смотрит, — шёпот в губы.       Глаза-пуговки неотрывно наблюдают за нами с другого конца комнаты. Ты поступательные движения прекращаешь и в сторону собаки смотришь. Тот, наконец завладев вниманием хозяина, звонко тявкает. Ты шикаешь на него, призывая быть тише, и, по непонятной мне причине, Друг замолкает и в коробку залезает, которую я для мягкости застелил полотенцем.       — Всё, никто больше на тебя не смотрит, — ты снова двигаться начинаешь, и я тут же обо всём забываю, в удовольствии утопая.       Мы тогда всё лето вместе провели. Друг со временем попривык ко мне, а ещё ты, кажется, моей маме понравился. Она постоянно угощала тебя и твою собаку различными вкусностями. Ты всегда смущался на такое внимание к себе, но никогда не отказывался. И это безграничное счастье могло бы длиться вечно, но…       …одна августовская ночь перевернула всё.       Мама тогда в ночную смену вышла, поэтому весь дом был в нашем распоряжении до самого утра. Мы решили испечь печенье, а после посмотреть какой-нибудь фильм. Ты, конечно же, предлагал «Короля льва». Я не люблю этот мультфильм, но ради тебя готов был потерпеть. Мы посмотрели чуть больше половины, и на моменте, когда Нала встречает Симбу, во всём доме отключили электричество.       — Нет, мы же не дошли до того самого! — воскликнул ты и начал что-то в своём рюкзаке искать.       Я остался на кровати сидеть и следил за твоими действиями в темноте. Друг сопел в своей импровизированной лежанке, иногда во сне поскуливая. Кажется, он к ней привык. Интересно, дома он тоже в коробке спит или вместе с тобой на кровати?       Ты мои мысли прерываешь и наушник в ухо всовываешь. На миг тусклый свет твоё лицо подсвечивает, и через пару секунд из динамиков начинает литься песня, та самая, что тебе безумно нравится, — «Can You Feel the Love Tonight». Ты на меня взгляд переводишь и улыбаешься. Я глупо моргаю, пока ты меня за руку к себе притягиваешь и за талию обнимаешь.       — Ты чувствуешь эту любовь в воздухе? — горячий шёпот в ухо.       У меня мурашки по всему телу от твоего голоса. Качество звука оставляет желать лучшего, но я полностью моменту отдаюсь и в слова песни вслушиваюсь. Твои глаза напротив, лёгкая улыбка и одно сердце на двоих. Мы медленно по комнате кружим и иногда слова песни шепчем.       Кажется, теперь это моя любимая песня.       А ночью мы вновь слова любви шептали и друг в друге растворялись. Я тебе после о своих мечтах рассказывал, в которых ты — главное действующее лицо. Ты улыбался и соглашался, а ещё мой список своими пожеланиями дополнял. Говорил, что наш будущий дом обязательно у моря должен стоять, в нём будут видеомагнитофон и электропроигрыватель.       Точно, кассеты. Ты всё надежду не теряешь. Что ж, может когда-нибудь я это сделаю. Ради тебя.       Утро встретило нас серыми тучами и непрекращающимся дождём. Дурное предчувствие кольнуло в сердце, когда, осматривая комнату, я заметил, что дверь не заперта. Обычно мы закрывали её на защёлку, чтобы мама не узнала о том, что ты у меня на ночь остаёшься. Но вчера, видимо, мы совсем забыли об этом. Я стараюсь себя успокоить и привести мысли в порядок. Это ведь ещё не значило, что она обо всём знает. Может, мы сами эту дверь вчера не захлопнули.       Ты, глядя на меня, волнением заражаешься и поспешно одеваешься. Мы выходим в коридор и натыкаемся на незнакомую пару обуви. Мужская. Я на тебя взгляд перевожу и вижу твой страх на лице. Хочу спросить, что не так, как из кухни выходит мама и, смерив наши фигуры равнодушным взглядом, зовёт за собой. Гулко сглотнув, ты берёшь меня за руку, наши пальцы переплетая, и ведёшь на лобное место.       А там — палач. Он не спеша потягивает кофе из фарфоровой чашки — из того самого сервиза, что отец когда-то маме подарил. Злость на мать овладевает мной: как она могла позволить незнакомому человеку прикасаться к тому, что содержало в себе память о нём?! Я рот открываю, чтобы начать свою тираду, но ты мою руку сильнее сжимаешь, не давая ошибку совершить. Я на тебя взгляд перевожу и вижу, как ты головой качаешь, отговаривая. Хорошо, Чимин, только ради тебя.       А палач тем временем на нас взгляд злых глаз поднимает, и мне всё становится понятно: моя мать предала моё доверие. Предала меня. Ты стоишь рядом, понурив голову, и выслушиваешь всё, что говорит тебе отец. С его губ слетают страшные слова, ранящие твои душу и сердце, и мне так хочется тебя обнять, но он не даёт этого сделать. Палач отпихивает меня в сторону, наши сцепленные руки разрывая, и тебя за шкирку, как котёнка, выставляет в коридор.       Взгляд его злых глаз устремляется на меня, но я не боюсь. Я готов с любым сразиться, кто на нашем пути встанет. Мне ничего не страшно, пока ты есть у меня, Чимин.       Палач тычет в меня своим пальцем и обещает, что я больше никогда тебя не увижу, на что я усмехаюсь в ответ. Да кто он такой? Он не имеет право распоряжаться твоей жизнью. Ему не нравится моя дерзость и, замахнувшись своей огромной ладонью, он оставляет красный след на моей щеке. Я отлетаю к окну. Голову кружит от полученного удара, но я продолжаю ухмыляться.       — Малолетний пидр, — выплёвывает он оскорбление, — я не позволю вам больше видеться.       Он скрывается в темноте коридора, и моя мать, до этого стоявшая каменным изваянием, подрывается ко мне. Я её руки от себя отталкиваю — мне неприятно её касания на своей коже ощущать. Слышу, как с грохотом закрывается входная дверь, и сажусь на пол возле окна, к груди колени прижимая. Щека продолжает огнём гореть, но я на неё внимания не обращаю — сердцу гораздо больнее.       На следующий день ты ко мне не пришёл. И через неделю тоже. Я каждый вечер сидел на подоконнике и ждал, когда ты войдёшь в мою комнату. Но ты не приходил. Лишь однажды ты дал знать, что не забыл обо мне — в день моего рождения. Утром я обнаружил на пороге дома небольшой свёрток, в котором кассета лежала. Последняя.       Тебя нет в моей жизни уже несколько лет. Я не знаю, где ты, что с тобой, чем ты завтракаешь и с кем засыпаешь. Мне больно от мысли, что кто-то мог заменить меня в твоём сердце, ведь моё навсегда будет занято тобой. Твоё фото, которое я сделал в то самое утро, когда мы любовь на физическом уровне познали, висит у меня над кроватью. Оно — напоминание о том, что ты был в моей жизни.              Ты не знаешь, но я по-прежнему каждый вечер запираюсь в своей комнате, беру в руки старенькую отцовскую гитару и неспешно струны перебираю. Я смотрю на пейзаж за окном, а там — море. Наше море, Чимин. Оно когда-то свидетелем нашей клятвы было.       Ты говорил мне, что каждое письмо рано или поздно находит своего адресата. Что ж, теперь я в это верю, Чимин. Я знаю: моё послание обязательно дойдёт до тебя, где бы ты ни находился, ведь я отдам его морю. И ты сразу поймёшь, кто отправитель.       Я верю, где-то в мире стоит наш с тобой дом у моря, в котором есть видеомагнитофон и электропроигрыватель. Знаешь, я всё же записал твою песню на кассету — ту самую, последнюю. Я каждый вечер её морю напеваю. Когда будешь сидеть на набережной или на пляже или прогуливаться вдоль кромки воды — прислушайся и ты её услышишь.       Помнишь, ты говорил, что мы поженимся 29 февраля 2024 года? Я буду ждать. Я буду ждать тебя, Чимин, потому что всё ещё люблю. И всегда буду.       Моему морю с любовью       Чонгук.