Моему морю с любовью

      — Здравствуй, море. Я перестал тебе писать. Нет возможности, сил и, видимо, смысла. Я меняю местами даты, слова и числа, а ночами все так же часто и сильно висну. Но тебе об этом вовсе не нужно знать.       Чонгук что есть мочи бежал к морю.       Резина кед, точно жвачка, прилипала к раскаленному асфальту. Чонгук ослабил галстук, позволяя себе вдохнуть полной грудью. Лацканы школьного пиджака шелестели и путались в руках. Скинуть бы его, да новый дорого обойдется.       Набитый учебниками рюкзак Чонгук оставил у тетушки Анджонг. Пожилая торговка нередко стерегла вещи нерадивого школьника, а если за ними не возвращались, приносила домой. Когда Чонгук в очередной раз скинул ношу на пороге рыбной лавки, она не стала ничего спрашивать — лишь проводила его взлохмаченную макушку понимающим взглядом.       Поворот налево. Прямо. Теперь направо. И снова налево.       Чонгук свернул за угол сувенирного магазина и наконец-то увидел его.       Море.       Чонгук на мгновение остановился. Вдохнул солоноватый воздух, к которому примешался запах свежей рыбы. Белые, точно зубы, шапки волн вгрызались в причал. Чонгук сомкнул веки и прислушался: разбуженное недавним штормом море ревело, обрушивало необузданную ярость на каменный берег. Брызги воды долетали до смуглого мальчишеского лица. Издалека донесся крик буревестников, как-то отец сравнил его с писком резиновой утки. Послышался громкий всплеск — птица, точно коршун, пронзила воду в поисках добычи.       Раздался протяжный гудок. Чонгук открыл глаза и заметил вдали темное пятно. Сигнал подал старенький сейнер, на котором работал его отец. Судно пробыло в море больше двух месяцев — в этом году рыбакам пришлось долго ждать пути́ну . Наконец-то морская вахта подошла к концу и радостные, но уставшие мужчины направлялись к родному берегу.       Чонгук приставил ко лбу ладонь, жмурясь из-за ярких солнечных лучей, и вновь окинул взглядом до боли знакомый пейзаж. Он желал запечатлеть в памяти этот день. Особенный день.       Сегодня на ужин вместо меунтан мама приготовит миёккук.       Новый гудок отрезвил его. Чонгук потёр глаза и вновь бросился к причалу. Преодолел пару сотен метров асфальтовой дороги и свернул на мостки. Лавируя на скользких досках, он едва не свалился в воду.       Рыбацкое судно пристало к берегу через пару минут. На причал один за другим сходили мужчины. Они трепали и без того лохматые мальчишеские волосы, дергали за уши — праздник как никак! Чонгук с охотой принимал грубую ласку, но его взгляд все время искал кого-то за их спинами.       — Чонгук-а! Как ты подрос!       — Да уж. Не зря говорят: чужие дети быстро растут. Я-то помню тебя еще совсем мальком!       — Ха! Мальком. И откуда в твоей голове берутся такие глупые сравнения?       — Это почему ж они глупые? Мальчуган буквально вырос в море. Так почему я не могу сравнить его с мальком?       — А что ж не с головастиком?       — По-твоему, он похож на жабу?! Вот Исыль «обрадуется», услышав твои слова!       — Как же вы надоели! Весь день только и делаете, что кричите. Еще и встали посреди дороги, не даете другим пройти. А ну, расступились!       — А не слишком ли ты много на себя берешь, а? Что, раз дольше в море ходишь, можно и язык распускать?       — Я сейчас не только язык, но и кулаки распущу. Давно рыльце не чистили?       — Эй-эй! Тут же ребенок! Не могли другого места для разборок найти?       — Ребенок? Да он, поди, больше нашего знает. Да и не малек он уже. А, Чонгук? Сколько тебе годов исполнилось?       — Четырнадцать.       — Вот! Я в его возрасте уже такие словечки знал, хе-хе. А наш Чонгук-и и подавно. С таким-то папкой!       Мужчины загоготали, но осеклись, увидев взгляд Чонгука.       — А где папа? — робко спросил он.       Никто не решился первым нарушить внезапно возникшее молчание. Рыбак, сравнивший Чонгука с мальком, почесал седеющую бороденку. Затем пошарил в кармане штанов и достал плитку шоколада.       — От золотой рыбки, — пробормотал он. — С днем рождения, Чонгук.       К сладкому запаху шоколада примешался рыбный. На яркой обертке проступили бурые пятна. Золотыми буквами было выведено название известной заграничной марки. Этот подарок явно предназначался не ему.       — Спасибо!       Стоило взять угощение в руки, как пальцы тут же испачкались в шоколаде. Чонгук прижал подарок к груди так, будто никогда в жизни не получал ничего ценнее.       — Спасибо! — повторил он.       Мужчина хмыкнул и погладил Чонгука по голове. Он достал из нагрудного кармана куртки пачку сигарет. Закурил. Угостил товарища, с которым еще совсем недавно готов был помериться силами.       — Шел бы ты домой, Чонгук. Скоро солнце сядет, похолодает. Простудишься еще. Ты ведь это любишь.       Чонгук кивнул.       — Пойду. Только папу дождусь.       — Не стоит.       — Он задерживается?       — Можно и так сказать.       — Тогда я подожду. Мне сегодня некуда торопиться.       Солнце медленно клонилось к горизонту. Предчувствуя приближение ночи, море затихало и готовилось ко сну. Только крики буревестников становились громче.       Чонгук до треска сжал в кулаке ткань школьных брюк.       Кеды с оставленными в них носками стояли рядом.       Прохладные волны ласково облизывали обнаженные лодыжки. Время от времени они яростно набрасывались на каменные остовы причала, будто намеривались оттолкнуть творение человека на его территорию.       Море не любило чужаков.       А Чонгук уже и сам не понимал — свой он или чужой.       Соленые брызги увлажнили обветренное лицо.       Чонгук молча наблюдал за тем, как синяя бездна пожирала оранжевый диск солнца. С недавних пор ему не нравились закаты: как и солнце, он желал уйти на дно, подобно захлебывающемуся соленой водой кораблю. На суше его ничто не держало. Его якорь не отпустило море.       — Что — снова не приплыл? — раздался позади надтреснутый голос.       Чонгук обернулся. По причалу ковылял рыбак Такаши. Его старое лицо напоминало иссохшую виноградину, глаза приобрели мутный оттенок. Тонкая смуглая кожа облепила хрупкие кости.       Старик был сыном страны восходящего солнца, но война перебросила его на другой берег. Когда-то этот морской волк бороздил просторы морей. Он много лет вел охоту на рыб, размером с остров. В народе его называли японским китобойцем, хотя за все время ему не удалось умертвить ни одного кита.       С возрастом Такаши успокоился и перешел на рыбу помельче, но его жадность никуда не делась. Он стремился поймать в сети как можно больше добычи. И очень скоро море наказало ненасытного старика.       Долгое время Такаши вел незаконную рыбалку. Деньги у него не задерживались, поэтому он искал быстрые способы обогащения. Как-то ему предложили поохотиться на японского солнечника. Зная о ценности рыбы, старик, не думая, согласился. Морскую добычу браконьеры ловили с помощью лески со множеством крючков. Внезапно во время рыбалки море взбунтовалось, стало раскачивать лодку из стороны в сторону. Бо́льшая часть улова оказалась в воде, но браконьеры не думали о потере — они поспешили завести мотор, чтобы плыть к берегу. Такаши же кинулся к лескам и принялся вытягивать то, что удалось поймать. Тонкая леска тут же вспорола мозолистую кожу ладоней. Кровь стекала по локтям, капала в воду, и море, точно акула, почуяло добычу.       Один из множества крючков зацепился за что-то в воде. Лодку дернуло — и Такаши, стоявший с краю, свалился за борт.       Старик очнулся на берегу. Свежие раны обжигала морская соль. Такаши пошевелил конечностями и с ужасом обнаружил, что его левая нога стала вдвое короче.       Позже он узнал, что неудачливые партнеры едва успели вытащить его из лап смерти. Упав в воду, его засосало под винты мотора. От верной гибели его спасла та самая браконьерская леска. Не будь ее, море не остановилось бы на ноге.       С тех пор Такаши оставался на суше. Он открыл мастерскую по починке обуви недалеко от причала и изредка приходил к морю, чтобы подкормить портовых котов и посмотреть на водную гладь. В эти минуты его взгляд делался хмурым, точно грозовая туча. Отец Чонгука говорил, что старик до сих пор вымаливает у стихии прощение.        Бо́льшая часть квартала отвернулась от Такаши, прознав о его грязных поступках. Никто не заводил с ним разговора, не угощал сигаретами, не приглашал выпить. Он привязывал рукоятку самодельной трости бинтами к ладони, чтобы соседские мальчишки не смогли ее отобрать — без нее он с трудом мог стоять. Его старые кости были точно необожженная глина. Такаши все шутил, что однажды рассыплется, как кувшин, на мелкие кусочки, если хулиганы еще хоть раз попадут в него яблоком или сливой.       Чонгук отвернулся, чтобы не видеть, как старик с хрипами и стонами пытается сесть на сырой причал. Его горло разодрал влажный кашель. Сказывалось курение — дурная привычка, появившаяся еще во времена охоты на китов.       Устроившись поудобнее, Такаши привычным движением выудил из нагрудного кармана рубашки пачку «Данхилл». Закурил.       — Все ждешь его? — спросил он и выпустил через нос густое облако табачного дыма. Чонгук закашлялся. Отец никогда не курил при нем. — Не жди, Чонгук. Он не вернется. Твой отец…       — Он не умер.       Старик тяжело вздохнул и стряхнул пепел на влажный бетон.       — Не каждому из нас суждено прожить до глубокой старости. Хэджун прожил хорошую жизнь. Он повидал много новых земель, узнал любовь и радость отцовства. Уверен, будь он здесь, точно сказал бы тебе, что…       — Он не умер!.. Я не видел его тела. Вот вы видели?       Такаши выпустил новое облако дыма и устремил взгляд вдаль.       — Твоя мама опознала его тело.       Чонгук отвернулся и утер рукавом пиджака увлажнившиеся глаза.       Бушевавшее внутри море рвалось наружу.       — Она сказала, что ты продолжаешь ставить для него миску с едой. Мама не говорит тебе, но твои действия причиняют ей боль. Пора отпустить его.       — Он не умер, слышите? Он вернется! — закричал Чонгук и толкнул старика в иссохшую грудь. — Вернется! Он обещал мне! Он в-ведь обеща-ал!..       Такаши обнял Чонгука и позволил ему выплеснуть топившую его скорбь себе на плечо. Рукав рубашки тут же увлажнился.       От старика пахло гуталином и дешевыми сигаретами. Теперь Чонгуку этот запах казался самым родным на свете. Он напоминал о тех днях, когда Такаши приходил в их дом посидеть вместе с отцом: они курили «Данхилл» и вспоминали былые времена. Все эти бесконечные часы Чонгук грел уши у дверей кухни и мечтал вот так же сидеть с отцом и говорить о море.       Такаши поглаживал захлебывающегося горем мальчика по темным завиткам волос, приговаривая:       — Ничего-ничего. Ты поплачь, Чонгук-а. Не держи все в себе. Твой отец был хорошим человеком. И ты прав: он не умер, он продолжает жить в наших сердцах. Хорошо, что ты о нем помнишь. Им это нужно.       — Он не у-умер… Н-не умер… Он об-бещал мне, что в-вернется!.. О-он в-вернется!..       Старик смахнул слезы с покрасневших глаз и продолжил убаюкивать мальчика, безнадежно ждущего своего отца.       Солнце почти скрылось за горизонтом. Закатные лучи раскрасили небо в яркие цвета. Море шелестело под ногами, щекоча голые пятки. Вдали по фарватеру шли сухогрузы. Стальные носы, точно ножи, рассекали белые шапки волн. Жизнь продолжала свой неспешный ход.       Чонгук размашистым движением стер со щек остатки слез и высвободился из объятий старика. Пару раз шмыгнул носом и потер лицо ладонями, отчего оно приобрело оттенок спелой вишни. Чонгук залез в карман брюк и достал растаявший шоколад.       — Будете? — предложил он Такаши.       Старик взял склизкий кусочек и закинул в рот.       — Спасибо.       Чонгук отломил еще одну дольку и положил под язык.       — Знаешь ли ты, почему старуха Анджонг продолжает держать свою рыбную лавку? — вдруг спросил Такаши. — Несколько лет назад здание признали аварийным. Его должны были снести. Анджонг дала понять, что костьми ляжет, но не позволит сделать этого. Как ты думаешь, почему?       — Не знаю, — ответил Чонгук.       Такаши вытянул еще одну сигарету. После сильной затяжки, он вновь заговорил:       — Когда-то она открыла эту лавку вместе с мужем. Его звали Муёль. Сейчас почти никто не помнит этого мужчину с ясным взглядом. — Такаши растянул губы в подобие улыбки. — Рыбная лавка была их первым совместным вложением. Внизу они занимались торговлей, а наверху вили семейное гнездо. Муёль был без памяти влюблен в море, а Анджонг — в него. Она ненавидела рыбу, но терпела ее резкий запах, лишь бы видеть улыбку на лице любимого мужа. Ты понимаешь, к чему я клоню?       Чонгук покачал головой.       — Ну тогда слушай. — Такаши стряхнул пепел на бетон и заговорил: — Анджонг вела дела в лавке, а Муёль уходил в море на долгие месяцы. Из рейса он привозил морские деликатесы. Немного, но этого было достаточно. Бедность обошла их семью стороной. Тогда я страшно завидовал Муёлю. В детстве мы насмехались над ним: мальчик, а донашивает вещи за старшей сестрой. Да и сам он внешне напоминал девчонку — длинные волосы, миловидные черты лица, тонкие руки и ноги. Мы даже вслед ему кричали «агасси». Муёль не обращал внимания на наши слова и часто проводил время в порту. Мы знали, что за мечта у него была, но не верили, что он сможет ее исполнить. Настоящий моряк должен выглядеть как мужчина, а не как субтильная девочка, думали мы. И все же время все расставило по своим местам.       Такаши горько усмехнулся и сделал еще одну глубокую затяжку.       Весь рассказ Чонгук сидел молча. Он прежде не слышал о прошлом тетушки Анджонг. Женщина ни с кем не разговаривала — многие считали, что за годы одиночества она онемела. Быть может, так оно и было. Поэтому Чонгук жадно вслушивался в каждое слово Такаши.       — Сразу после службы он женился. И не на ком-нибудь, а на Анджонг — первой красавице школы! До сих пор не понимаю, что она нашла в нем? Эх, сколько лет живу на свете, но так и не понял, что это за штука такая — любовь.       Старик широко улыбнулся, вспоминая дни своей юности. Но тут уголки его губ резко опустились. Он сделал последнюю затяжку и потушил сигарету о влажный бетон.       — Потом Корея направила войска в Южный Вьетнам. На той бессмысленной войне Муёль получил ранение в голову, но чудом остался жив. Его отправили на родину. Умирать.       Трясущимися пальцами Такаши потянулся за новой сигаретой. Чиркнул спичкой о коробок, прикурил. Ему потребовалось время, прежде чем он смог продолжить свой рассказ.       — Анджонг сутками работала, чтобы достать лекарства. Ничего из этого не помогало, она знала об этом и все равно продолжала бороться. Днем она улыбалась покупателям и говорила, что Муёлю становится лучше, а по ночам горько плакала, поднося ко рту обездвиженного мужа ложку рыбной похлебки.       Такаши потушил сигарету, так и не начав ее. Он достал из кармана рабочего фартука бутылек с янтарной жидкостью, откупорил крышку и жадно сделал пару глотков. Затем перевел мутнеющий взгляд на Чонгука и долго всматривался в его лицо. Наконец он убрал бутылек обратно.       — Муёль умер в 32 года. Ушел как хороший человек — во сне. Анджонг сначала не поняла, что он больше не с ней. Тем утром она, как обычно, омыла его теплой водой, расчесала волосы и попыталась накормить рисовой кашей. В обед пришел врач и констатировал смерть. Анджонг не приняла этого. Она думала, что мужа увезли в больницу и совсем скоро он вернется домой здоровым.       Такаши замолчал. Чонгук ждал, когда он продолжит рассказ, но старик больше не проронил ни слова. Он жевал сухие губы и смотрел, как солнце прячется за горизонтом.       — Она смогла отпустить его? — наконец спросил Чонгук.       — Не сразу, — ответил Такаши. — Ей потребовалось несколько месяцев, чтобы понять, что Муёль не вернется.       — Как она пережила это?       — Она не пережила. Анджонг продолжает жить с этой болью.       — Тогда к чему была эта история? — разозлился Чонгук. — Зачем вы рассказываете о чужом горе? Думаете, мне это поможет?       Старик усмехнулся и потрепал его по волосам. Чонгук встрепенулся, точно собака, которую погладили против шерсти, и зло посмотрел на Такаши исподлобья.       — Спустя полгода Анджонг возобновила работу в лавке…       — Но ведь рыбу ловил муж, — перебил Чонгук. — Что она продавала?       — На последние деньги она заключила договор с нашим сейнером. Мы тайно привозили ей улов, часть выручки она отдавала нам. Конечно, это были не те деликатесы, которые доставал Муёль, поэтому денег у Анджонг практически не водилось. И все же она не бросила это невыгодное дело.       — Почему? Она же ненавидела рыбу!       — Потому что Анджонг делала это в память о нем.       У Чонгука перехватило дыхание. Ему резко стало тесно в собственном теле. Вдруг он услышал биение сердца, шепот волн, крики детей, рыбу, барахтающуюся в сетях. Неизвестное чувство, точно лава, горячей волной разлилось внутри него. А потом стало очень-очень холодно.       — Теперь ты понял, к чему была эта история?       Чонгук не был уверен, что понял правильно.       — Ей все так же больно. Она никогда не смирится с утратой мужа. Но ежедневная работа в лавке дает ей надежду на то, что люди не забудут о Муёле. Пока живо его дело, жив и он сам.       Непрошенные слезы обожгли глаза. Чонгук до крови закусил губу, не давая им пролиться.       — Не держи в себе эти чувства, — сказал Такаши, заметив его состояние. — Горе нужно проживать. Иначе можно сойти с ума.       Слезы градом покатились по горячим щекам на хлопковую ткань брюк.       — У м-меня осталась т-только г-гитара, — проревел Чонгук.       — Гитара? Что же, отлично. Хэджун любил музыку.       — Я-я не ум-мею играть…       — В наше время это не проблема, — хмыкнул Такаши. — Есть куча самоучителей. В крайнем случае можешь обратиться ко мне. Думаю, я вспомню парочку блатных аккордов, ха-ха! С какой песни хочешь начать? В моей книжице найдется парочка занимательных мотивов.       — Он все равно ее не услыши-ит…       — А тебе обязательно нужно, чтобы он ее услышал? — спросил Такаши.       Чонгук закрыл глаза и взвыл, точно раненый зверь.       Такаши снял с головы соломенную шляпу и почесал лысую макушку скрюченными пальцами. Достал из кармана фартука недавно убранный бутылек с янтарной жидкостью и жадно присосался к стеклянному горлышку. Воздух вокруг старика окрасился резким запахом — так пахнет комната, усеянная клопами.       — Послушай, Чонгук, — начал Такаши. — Есть вещи, которые другим не дано услыхать. Они не могут этого сделать физически, понимаешь?       Чонгук не ответил. Он размазывал по щекам рукавом пиджака слезы и сопли.       Старик вздохнул и сделал еще пару глотков.       — Когда я был моложе, заграничные товарищи рассказали мне историю о ките, которого не слышат его сородичи. Видать, языковой барьер случается не только у людей, ха-ха… Я тогда, конечно, не поверил им. Думал, разыгрывают. Ну вот как такую здоровую махину можно не услыхать? — Такаши так широко раскинул руки, демонстрируя размеры кита, что чуть не свалился в воду. — Оказывается, можно.       Чонгук притих, вслушиваясь в слова старика.       — Чего уши греешь? Интересно стало? — усмехнулся Такаши.       Чонгук промолчал.       — Ладно, расскажу эту байку. Хотя, кто его знает? Может, и взаправду все это. — Он отпил еще немного и начал рассказ. — В общем, в конце восьмидесятых одна приблуда военного морского флота США уловила в Тихом океане странную частоту. Она была слишком низкой для подлодок и чересчур высокой для рыбин. Ученые быстро определили, что это не кто-нибудь, а кит. Но вот что странно: его песня звучит на высоте 52-х Герц.       — А что в этом странного? — спросил Чонгук.       — Как бы объяснить… — Старик почесал бороденку. — Обычно киты поют на более низкой частоте. Не знаю точно, на какой. Но именно из-за этого они не слышат этого кита. Товарищи рассказали, что он кричит, потом замолкает. Затем снова кричит — и замолкает, кричит — замолкает…       — И никто его… не слышит?       — Никто, — подтвердил Такаши.       — А как же его семья? У него же наверняка есть стая или что-то вроде того! — вскрикнул Чонгук.       — Не знаю… В воде больше не улавливали такой частоты. Возможно, поэтому он и замолкает. Пытается понять, услышал ли его кто-нибудь.       — Но никто не отзывается…       — Никто, — повторил Такаши. — В народе его называют самым одиноким китом. Он скитается в водах Тихого океана больше тридцати лет и все это время кого-то зовет.       — Тогда зачем он это делает, если никто не отзывается? — всхлипнул Чонгук. — Какой смысл кричать в пустоту?..       — Ночь темнее всего перед рассветом. Знаешь такое выражение?       Чонгук покачал головой.       — Когда солнце встает над землей, мрак становится еще чернее и кажется, что он никогда не рассеется. Но наступает рассвет, и тени тускнеют, — сказал Такаши. — Мы знаем, что вслед за ночью наступает утро, и это знание дает нам надежду, что новый день будет лучше предыдущего. Ведь где есть надежда, там есть жизнь. Если бы кит умел мыслить, как человек, то наверняка думал бы так же.       Такаши усмехнулся и щелкнул сникшего Чонгука по носу.       — Чего скис? Не впечатлила тебя моя история?       Чонгук скривил лицо и отодвинулся от захмелевшего старика. Он долго думал, прежде чем сказать:       — Для кого мне тогда играть?       — Для кого? — Такаши почесал шею. — Да хоть для моря! Пусть оно станет твоим первым слушателем. Знаешь, стихия — самый благодарный зритель. Она никогда не перебьет, не скажет, что ей не по душе твои слова.       Такаши весело подмигнул, но Чонгук заметил на секунду промелькнувшую печаль в его мутных глазах. Внезапно старик перестал улыбаться и сказал:       — А кому надо, тот услышит твою песню. Если долго кричать в пустоту, кто-нибудь обязательно откликнется.       Чонгук смутился от столь откровенных слов и поспешил сменить тему:       — Странные вещи вы говорите, аджосси. Должно быть, горючка ударила вам по голове!       Такаши расхохотался и одним махом прикончил жидкость в бутылке. Затем сгреб Чонгука в охапку и затянул на японском:       — Щеки, поцелованные солнцем. Обещание, которое я прошептал тебе. Это наш с тобой секрет. Вдох срывается с моих губ…. — Он взлохматил волосы Чонгука и вскрикнул: — Ох уж эти песенки о любви! И почему ей посвящают так много всего? Что ж в ней такого особенного? Сколько лет живу на свете, а так и не смог понять, что это за штука такая — любовь…       Чонгук тоже не знал.       — Может, ее просто не существует? — предположил он.       — Существует, — ответил Такаши, вмиг став серьезным. — Просто у меня сердце черствое, как корка хлеба. Таким, как я, не дано понять этого глубоко чувства. А вот ты другой, Чонгук. Твое сердце чистое, светлое. Оно способно любить. Поэтому, когда встретишь своего человека, не отпускай его. Не совершай моих ошибок…       Старик перевел взгляд на горизонт и затянул другую песню. Чонгук не понимал слов, но слышал в хриплом голосе Такаши тоску размером с море.       — Не отпущу, — пообещал Чонгук.       Солнце зашло за горизонт, но его лучи продолжали раскрашивать небо разными цветами. Буревестник сел на верхушку красного буя и закричал. Волны тихо плескались о железные борта лодок. В сетях барахталась рыба, стремясь вырваться наружу.       Смеркалось. Густые тени скоро растеклись по земле, окрасили море в темный цвет. Такаши вполголоса напевал веселую песню.       Вскоре зажглись фонари. Мрак рассеялся и больше не пугал своей чернотой.       Теперь Чонгук знал, что утро непременно наступит.       Вдруг из черной воды вынырнуло нечто огромное. Склизкое, точно язык, существо схватило его за лодыжку и утянуло во мрак. Чонгук с ужасом наблюдал, как меркнет залитая светом улица, стихает хриплый голос Такаши, пропадает из виду причал. Вместо крика Чонгук выпустил наружу весь воздух и стал стремительно терять сознание. Тело медленно остывало в ледяной воде. Чем ближе он подходил ко дну, тем сильнее сдавливало внутренности. Чонгук почти закрыл глаза, когда перед ним мелькнул гигантский рыбий хвост. Он присмотрелся — в темноте блеснуло полосатое брюхо. Затем показалась огромная голова, переходящая в тело, и расщепленный рот с необыкновенно большим количеством зубов.       Морское существо раскрыло рот. Чонгук прислушался… Тишина. Он попытался крикнуть, но не издал звука. Будто поняв намерение человека, существо вновь открыло рот, и на этот раз Чонгук различил едва слышимый писк. Он потянул к существу руки, желая быть ближе. Рыбина вильнула хвостом и вмиг оказалась рядом.       — Так ты и есть самый одинокий кит? — спросил Чонгук.       Кит пропел в ответ.       — А я самый одинокий человек, — улыбнулся Чонгук. — Будем знакомы?       Вдруг стало так тепло, будто море нагрели тысячи кипятильников. Огромный камень, тянувший на дно, ослабил объятия. И задышалось легко-легко. Чонгук точно малек плавал в глубоких водах, радовался невесомости и возможности быть услышанным. Рука сама потянулась к голове морского существа. Хотелось поделиться переполнявшими сердце чувствами с новым другом.       Едва пальцы коснулись гладкой темной кожи, как тело кита пробил гарпун. Раздался крик. Вода вокруг окрасилась в медный цвет. Чонгук почувствовал на языке кислый привкус железа.       — Что мне делать? — паниковал он, видя чужую боль.       Тело кита окутала огромная сеть. Мгновение — и его потянули наверх.       Чонгук метался, не зная, как поступить. Он пытался разорвать сеть: раздирал ногтями, грыз зубами. Но веревочная ловушка уносила кита все выше.        — Не уходи! — закричал Чонгук.       Он из последних сил плыл вслед за сетью, пытался достать руками, остановить, но пальцы цепляли пустоту. Тело вновь стало тяжелым. Будто камень, от которого он только что избавился, вновь привязался к нему. Его потянуло на дно. Там не было света и не было жизни. Душу сковал холод. Сквозь толщу воды донесся вопль кита.       — Не оставляй меня, прошу! — взмолился Чонгук. — Не оставляй меня, Чимин!..       Чонгук вздрогнул и открыл глаза.       Тюль, точно белый парус, реял под потолком. За окном шипели волны. Рыбаки никак не могли мирно завершить партию в покер. Буревестники вели борьбу с чайками за возможность лакомиться свежей рыбой.       Комнату наполнял соленый воздух. Чонгук стянул с себя влажную футболку и отбросил в корзину для белья. Холод ледяными губами коснулся обнаженной кожи. Крупные мурашки, точно стая пауков, пробежали по спине. Чонгук взглянул на часы: половина седьмого. До будильника оставалось полчаса.       Он несколько раз потер лицо ладонью, прогоняя остатки сна. Забрал волосы на затылке. Переоделся в сухую одежду. Умылся холодной водой. Почистил зубы.       В кухне бубнил телевизор. Ведущий передавал последние новости и советовал одеваться теплее. Его говорящую голову было почти не видно с высоты холодильника. На плите в кастрюльке закипал бульон. Алюминиевая крышка прыгала, сдерживая беглеца в посудине. На соседней конфорке, в турке, настаивался кофе.       У окна на стене висел отрывной календарь с предсказаниями — его подарили маме на работе. Она верила в подобные вещи и старалась следовать ежедневным советам. «Сейте зерна и терпеливо ждите урожая», — гласила мудрость дня. Чонгук дернул за край листа, собираясь начать новый день.       Рука дрогнула.       — Опять не уследила!       В кухню вошла Исыль. Она поспешила убавить газ на конфорке и приподняла алюминиевую крышку. Запах горелого тофу хлынул наружу. Исыль помахала полотенцем и открыла окно. Ветер растрепал темные волосы. Она заправила выбившиеся пряди за уши и наконец заметила Чонгука.       — Ты сегодня рано, — сказала Исыль и подошла к календарю. — Посмотрим, что день грядущий нам несет.       Она оторвала лист с датой и смяла в руке.       — «Куда бы вы не пошли, идите от всего сердца». Хорошие слова, — согласилась она. — Наконец-то февраль закончился. Как же я устала от этой зимы!       Исыль подошла к плите и принялась разливать кофе по чашкам. Она напевала веселую мелодию, не замечая застывшего Чонгука. Ноги приросли к полу, точно корни столетнего дуба. Кровь горячей волной обожгла изнутри. Он прожигал расплывчатым взглядом дату на сером календарном листе.       — Я приготовила твенджан ччигэ. Обязательно поешь, тебе нужно набирать вес, — сказала Исыль.       Сердце, точно неисправный метроном, сбивалось с ритма.       — Чонгук?       — Хорошо.       Еда казалась пресной на вкус. Под пристальным взглядом он сделал пару глотков бульона, проглотил несколько кубиков тофу. Когда с рагу было покончено, он сложил палочки и отодвинул миску в сторону. Исыль довольно кивнула, собрала со стола посуду и поставила перед Чонгуком чашку чая.       — Я сегодня приду поздно, — сказала она, намывая сотейник. — Не забудь дополнительно позаниматься, раз не пойдешь в академию. И, пожалуйста, закрой на ночь окно. Меня пугает твой кашель. Весна только наступила, на улице все еще холодно для таких проветриваний.       — Мам, — шепнул Чонгук, — мне сегодня снилось море.       — Море? — не поняла Исыль.       — Мое море.       Исыль оставила мыльный сотейник в раковине.       — Что ты имеешь в виду?       Чонгук обхватил холодными пальцами чашку и сделал несколько глотков. Поморщился, почувствовав цитрусовый вкус на языке. Он ненавидел бергамот.       Исыль обернулась.       — Ты снова туда пойдешь? Я думала, ты оставил эти глупости. Зачем тебе это, Чонгук?       Чонгук не ответил.       Исыль прикрыла глаза дрожащей ладонью и отвернулась. Ей понадобилось время, чтобы вернуться к мытью посуды. Она с силой поскребла сияющее дно сотейника, смыла несуществующую пену с его ручки.       — Не ходи туда. Хотя бы сегодня, — просипела Исыль. — Позанимайся, погуляй где-нибудь. Посмотри фильм, в конце концов!       Влажными ладонями она пригладила выбившиеся из прически пряди и повернулась к сыну.       — Давай я сама дам тебе эти деньги? Сколько ты обычно там зарабатываешь? Пятьдесят тысяч вон? Шестьдесят? Семьдесят? Давай я дам тебе сто тысяч? Только не ходи никуда, пожалуйста.       Ее плечи мелко задрожали.       Чонгук отставил чашку с недопитым чаем. Его взгляд вновь нашел календарь: «Куда бы вы ни пошли, идите от всего сердца». Волна решимости накрыла его с головой. Он встал и направился к выходу. Исыль отняла руки от лица.       — Не уходи!       Она обхватила его плечи. Ледяные пальцы сжали ткань футболки.       — Не ходи туда, пожалуйста, — умоляла она. — Скоро Сунын. Лучше посвяти это время подготовке. А денег я тебе дам.       — Я все равно пойду, — сказал Чонгук.       Исыль отпрянула.       — Он не вернется! — яростно вскрикнула она. — Ну почему же до тебя все никак не дойдет? Сколько должно пройти лет, чтобы ты это понял?       Чонгук обернулся.       Исыль вздрогнула. В глазах сына бушевало знакомое море. Глубокое, всепоглощающее, преданное. Тогда она поняла: он не отступит. Все же слишком много его в нем.       — Зачем ты ходишь туда? — прошептала она. — Зачем рвешь себе сердце?       Хлопнула входная дверь.       Исыль обхватила голову руками и беззвучно закричала. Уголки глаз пощипывало от слез. Весенний ветер игрался с темными завитками седеющих волос.       — Куча дел, экзамены, нужно лечить простуду. Этот холод меня добьет, он ведь здесь повсюду.       Чонгук медленно брел в сторону моря.       Резина кед почти полностью скрывалась в глубине луж. Он сильнее укутался в шерстяной шарф, пряча покрасневший кончик носа.       Промысловый район просыпался рано. Едва часы отбили семь часов, как торговые лавки распахнули свои двери для посетителей. Внутри хозяйничали продавцы: выкладывали на прилавок товар, меняли ценники, намывали витрины. Здесь запах рыбы смешивался с ароматом свежеиспеченного хлеба.       Чонгук свернул налево.       В лавке тетушки Анджонг не горел свет. Торговке нравилось работать в полутьме — от лампы ее глазам делалось больно.       Скрипнула тяжелая деревянная дверь. Тетушка Анджонг занималась товаром. Вчера Чонгук почистил и разделал бо́льшую часть рыбы, сегодня ему предстояло закончить начатое. Он зажег свет и прошел в кладовую. В крохотном помещении торговка сушила травы и настаивала соусы. Густой аромат, наполнявший его, сквозь щели проникал в зал. Анджонг бывала здесь нечасто, поэтому Чонгук использовал кладовую в качестве раздевалки. Он оставил свои вещи и принялся за работу.       За несколько часов в лавку зашла лишь молодая пара иностранцев. В их глазах вспыхнул интерес, стоило им заметить необычный интерьер. Торговый зал изобиловал диковинными вещами, напоминая корабль. На стене висели рыболовные сети, в прорезях болтались разных размеров крючки, поплавки, грузила. На потолочной балке развивался посеревший парус. Внимание иностранцев привлекли деревянные ловушки для рыбы — такими, должно быть, пользовались еще их деды. Встретить сегодня нечто подобное было практически невозможно.       Наконец пара обслужилась у молчаливой Анджонг, оставив пожилой торговке приличные чаевые, и ушла по своим делам.       К полудню Чонгук закончил с рыбой и решил навести порядок в зале.       За уборкой время тянулось тягуче медленно. Чонгук смахнул пыль с подоконников, подмел полы, до скрипа намыл витрины. После занялся сортировкой баночек со специями — полуслепая торговка часто путала их местами.       Вскоре Анджонг пригласила Чонгука пообедать. Она угостила помощника домашними оманду. Чонгук быстро расправился со своей порцией и приступил к влажной уборке.       В четыре часа, когда все дела были сделаны, торговка жестом подозвала его к себе. Она резко махнула рукой вверх-вниз и указала на Чонгука. Затем сделала так еще раз и показала в сторону кладовки.       — Хотите, чтобы я сыграл?       Женщина качнула головой.       Чонгук достал из чехла гитару, подтянул колки́. Пальцы левой руки обняли гриф, правой — легли на струны. На секунду он задумался, разглядывая иссушенное возрастом женское лицо. Песня пришла в голову сама собой. Он бойко ударил по струнам и запел:       — Щеки, поцелованные солнцем. Обещание, которое я прошептал тебе. Это наш с тобой секрет. Вдох срывается с моих губ…       Из лавки он вышел около пяти часов. Планов на вечер не было, как и желания идти домой. Тогда ноги сами понесли его в сторону моря.       Поворот налево. Прямо. Теперь направо. И снова налево. Чонгук свернул за угол сувенирного магазина и наконец увидел его. У причала в ожидании теплохода стола толпа людей. Смех и веселые голоса разносились по всей округе.       Чонгук пошарил по карманам куртки и достал пару тысяч вон. Этого должно было хватить на билет. Он поправил съехавшую лямку чехла и направился в сторону причала.       Вскоре к берегу пристал теплоход. Чонгук купил в кассе билет и поспешил поднялся на палубу. Ему повезло занять одно из лучших мест: с краю, у перил, открывался вид на бескрайнее море. Прошло несколько минут, прежде чем судно наконец тронулось.       Морская прогулка не впечатлила его: вокруг шумели дети, то тут, то там раздавался звон бокалов с горячительными напитками. Терпению пришел конец, когда отец счастливого семейства в десятый раз ослепил его вспышкой фотокамеры. Чонгук поправил лямку чехла и направился к капитанской рубке, но тут его плеча коснулась чужая рука.       — Молодой человек, вы музыкант?       Чонгук обернулся и увидел сухонькую старушку, опиравшуюся на плечо такого же пожилого мужчины. Женщина указала узловатым пальцем на чехол за его спиной и сказала:       — Кажется, это у вас гитара.       — Гитара, — согласился Чонгук.       — Как здорово! — воскликнула старушка. — Могли бы вы что-нибудь сыграть для нас? Все, что захотите. Здесь так не хватает музыки…       — Извините, я не играю.       Уголки женских губ опустились. Она взглянула на своего спутника и тот наконец сказал:       — Прошу вас, всего одну песню. У нас сегодня бриллиантовая свадьба. Я заплачу, если нужно.       Мужчина достал из барсетки портмоне.       — Не стоит, — ответил Чонгук.       Он с минуту подумал, прежде чем расчехлил гитару. Пальцы стали наигрывать знакомую мелодию. Сначала тихо, скромно, но вскоре в голосе появилась уверенность. Он пропел, смотря на танцующую пожилую пару:       — Такое забавное чувство внутри, кажется, у меня все написано на лице. У меня не так много денег, но, если б были, я купил бы большой дом, где мы с тобой могли жить.       Личная, сокровенная, для конкретного слушателя — такой была эта песня. Но с недавних пор перестала быть. Чонгук пел сочиненные им когда-то строки и не верил в то, о чем говорил:       — И ты можешь всем рассказать, что это твоя песня. Конечно, она простовата, но уж какая есть. Надеюсь, ты не против, что в ней я рассказал о том, как прекрасна жизнь, когда в ней есть ты.       Вокруг стали собираться люди. Чонгуку не нравилось такое внимание. Эта песня была не для всех, а только для этой пары, которая смогла пронести свою любовь через всю жизнь. Сердце сковала тоска.       — Прости мне мою забывчивость, в последнее время со мной это часто случается. Никак не могу вспомнить, какого цвета твои глаза? Что ж, даже если не получится вспомнить, я знаю, что твои глаза самые красивые из всех, что я видел…       Песня резко оборвалась. Чонгук вцепился в гитару, будто боялся, что она может исчезнуть в любой момент. Скрипнули нейлоновые струны. На подушечках пальцев появились глубокие, почти кровавые борозды.       Прошло два года с тех пор, когда он в последний раз видел эти глаза. Только в этот раз смеющийся, полный жизни взгляд смотрел не на него. Его море было в объятиях другого человека.       Должно быть, ошибся — такой была первая мысль. Вторая — подойти, обнять и сказать, как скучал. Но победила третья — уйти прочь, не показываться до конца поездки.       Под удивленными взглядами Чонгук убрал гитару в чехол и двинулся к капитанской рубке. Он в последний раз посмотрел в его сторону и обомлел. Взгляд карих глаз был направлен на него.       Чимин подошел не сразу. Под руку его держала красивая девушка.       — Привет, — сказал он. — Мы слышали, как ты играл. Это было очень красиво. И текст… до мурашек! Хёри даже видео записала.       Он стал выше. В его гардеробе появились рубашки и классические брюки, запах мыла сменился на дорогой парфюм. Теперь он следил за безупречностью укладки и пользовался современным телефоном.       — Кстати, познакомься. Это Хёри, моя девушка. Мы учимся вместе. Вот, решил показать ей родной город. Здесь все, конечно, так изменилось! — Чимин потер шею и, будто бы опомнившись, поспешил добавить: — Хёри, это Чонгук. Мой… друг.       — Приятно познакомиться, Чонгук, — сказала Хёри. — У вас очень красивый голос. Вы так проникновенно поете!       — Спасибо.       Тишина затягивалась. Чонгук смотрел куда-то в сторону и разрывался на части от переполнявших сердце чувств. Хёри быстро поняла, что разговор не складывается из-за нее и поспешила сказать:       — Я оставлю вас. Наверное, вам есть, что вспомнить. Я буду на том конце, — сказала Хёри и покинула их.       Чимин еще с минуту потоптался на месте и наконец предложил:       — Может, встанем ближе к краю? Я так давно не видел этого моря. Я скучал.       Погода радовала теплом и легким ветром. Последние дни зимы море бушевало, разрывало на части все, что попадало в его владения, а сегодня оно было на удивление спокойным. Синие волны лениво облизывали железные борта теплохода. Чимин подставил лицо под солнечные лучи, с благодарностью принимая их ласку.       В напряженном молчании прошло несколько долгих минут. Разговор, которого Чонгук ждал два года, по-прежнему не получался.       — Ты изменился.       Чимин хмыкнул.       — Ты тоже, — ответил он. — Раньше ты бы ни за что не стал играть в людном месте.       — Я не хотел, меня попросили.       — Пусть так. Здорово получилось, — улыбнулся Чимин. — Что тогда, что сейчас я все еще считаю, что у тебя талант, Чонгук. Надеюсь, когда-нибудь ты осмелишься выступить на сцене покрупнее.       Чонгук не ответил.       — Но в чем-то ты остался прежним, — засмеялся Чимин.       До конца морской прогулки оставалось около пятнадцати минут. Это время они провели в тишине.       Вскоре теплоход пристал к берегу. Разомлевшие на весеннем солнце туристы поспешили покинуть судно. Чонгук выудил из большого кармана чехла конверт и передал Чимину.       — Что это? — спросил он.       — Ничего особенно. Можешь выкинуть, если хочешь. Мне больше не нужна эта вещь.       Чимин хотел заглянуть в конверт, но Чонгук остановил его:       — Лучше не здесь.       — Хорошо. Спасибо, Чонгук, — ответил Чимин и спрятал конверт в нагрудный карман пальто. Он обвел взглядом его хмурое лицо и наконец произнес: — Жаль, что все так получилось. Извини, что я…       — Не извиняйся, — оборвал его Чонгук. — Тебе не за что просить прощения.       — Ты пойми, что никто никому не обещан, значит нам с тобой нет смысла чего-то ждать.       Чимин кивнул. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но слова так и не слетели с его губ.       Они сошли на берег последними. Теплоход, свиснув на прощание, отчалил в порт. Берег был пуст, только бездомные коты пытались поделить между собой выловленную кем-то рыбину.       — Я пойду, меня ждет Хёри, — сказал Чимин. — Спасибо тебе за подарок.       Он раскинул руки, желая обнять его, но осекся. Решил ограничиться парой хлопков по плечу.       — Как думаешь, мы еще увидимся? — спросил он.       — Я переезжаю в Тэгу в следующем месяце, поступаю в университет.       — О, понятно, — кивнул Чимин. — Очень рад за тебя! Тэхен недавно тоже переехал в Тэгу. Возможно, нам удастся однажды пересечься.       Он ушел, оставив после себя шлейф терпких духов.       Чонгук еще долго стоял на пристани и смотрел ему вслед.       День плавно перетекал в вечер. Чонгук сидел на причале. В руках покоилась отцовская гитара. Пальцы лениво перебирали струны, голос шептал слова рождающейся песни.       Чонгук посмотрел туда, где небо срасталось с морем.       «Когда встретишь своего человека, не отпускай его. Не повторяй моих ошибок…»       — Слышишь, море. Я тебя никогда не забуду. Эти строчки последние. Можешь не отвечать.       Раздался громкий щелчок.       Кассета кончилась.       Чимин взял карандаш, вставил в левый сердечник и прокрутил по часовой стрелке тринадцать раз. Вновь погрузил кассету в приемник и нажал «play».       Голос на записи приобрел хриплые ноты, фон шипел. А он все слушал и слушал. Дошел почти до конца, как вдруг говоривший прервался на полуслове. Будто ему больше нечего было сказать.       Трясущимися пальцами он вынул кассету с порванной лентой. Рано или поздно это должно было случиться. Он подготовился к этому. Взял с прикроватной тумбочки скотч, отрезал крохотный кусочек и с ювелирной точностью склеил две части ленты. Затем вставил кассету в приемник. Старался делать все тихо, чтобы не разбудить девушку рядом.       Нажал «play».       — Слышишь, море…. Эти строчки последние. Можешь не отвечать.