лучший подарок.

      Уснув за столом, мужчина уже видел третий сон. В какой-то момент он проснулся от тихого стука. Подняв голову, с прилипшим ко лбу листом, он разлепил заспанные глаза. В окно снова стукнули, прерывая глухой шум комнаты. Оторвав листок с лица, Арсений цокнул, разлепляя ссохшийся рот. Подняв глаза на время, он заметил, что уже около двенадцати. Встав со скрипучего стула и потянувшись, пред этим сладко зевая, брюнет протянулся над столом, заглядывая в окно. За прозрачной стеной сидел солнечный кот, дёргая своими замерзшими от холода усами. Мужчина окончательно проснулся и дёрнулся открывать окно. Холодный поток воздуха наполнил комнату, развивая кремовые шторы, и загибая те, словно паруса. Кот выпрямил пушистые плечи, перебирая теми на фоне вставшей луны. Футболка Арсения, запустив под себя ледяной, пронизывающий до души воздух, загнулась, очерчивая тело. Часы пробили двенадцать, а кот, прыгая с подоконника в руки к мужчине, превратился в Антона, тут же сносящего Попова с ног. Поймав парня и упав вместе с ним на пол, он с шумом выдохнул, обнимая холодное тело. От парня несло морозом и свежестью ледяного воздуха.       Тут парень сел, седлая бедра мужчины. Ветер, загибающий бедные шторы и свистя, развивал огромную футболку парня, оголяя острые ключицы и белые кости, торчащие из-под неё. Арсений поднялся на локтях, приближаясь к худому телу. Порываясь коснуться того, он поднял одну руку, но юноша дернулся, прикрывая рот. Соскочив с колен мужчины, он побежал в туалет, по пути засовывая пальцы в рот.

***

      Уже сухой и отогретый, Антон сидел на диване, аккуратно разворачивая старый пергамент. Арсений внимательно наблюдал за худыми пальцами, потягивая горький кофе. Развернув бумажку, парень начал нервно бегать глазами по ней, читая аккуратный почерк создателя пророчества. Чернила кое-где протекли, создавая маслянистые кляксы, собирающиеся в целые черные дыры. Читать было сложно. Хотя бы потому, что большинство слов было непонятно современному языку. Антон же, наделенный какой-то силой, прочитал весь кусок взахлеб и вот уже пять минут снова и снова перечитывал тот, пытаясь наткнуться на еще одну подсказку, оставленную автором древнего сказа. — Ты где был? — подал голос мужчина, отвлекая парня от занятия, — с обеда пропал и. — И я, кажется, понял в чем дело, — перебил брюнета Антон. — Поведай, — закинув ногу на ногу и отставив кружку в сторону, Арсений поднял взгляд на зеленые глаза. — Это, видимо, тоже часть пророчества, — парень облизнул потрескавшиеся от мороза губы, — как и мои превращения, — он протянул кусок пергамента Попову, касаясь того худыми пальцами.

150 лет назад. Петроград. Сады графа Попова.

В зеленых кудрявых садах, В черных сверкающих тьмах. Нарушая наш вечный покой, И жизни тот пряный устой. Срывая нежные свои цветы, Хохотали все впредь суеты.

Юный граф засыпал в полутени, Средь дубов и багряных растений. Обдуваемый ветром зари, Шут шептал ему слово любви. Наш знакомый юнец повзрослел, И теперь для графа он пел. Серенады вещал пред садами, Покрывая все песни дворами. Нежный граф чутко слушал его, Не говоря против: ничего. Только злые уши тайком, Обвивая, словно кнутом. Собирали совет, между тем, Ожидать, стало быть, нам проблем. Мерзкий слух разошелся кругом, Милый граф наш и шут с ним вдвоем. И гневаясь там, свой запрет говорил: Отец, кому кровный сынок был не мил.

***

      Рука Арсения соскользнула со стола. Он, потирая лоб, вёл ногтем по последним строкам, слагая стихи. Закончено пророчество явно не было. Пергамент обрывался в конце, подгибая края к центру. С шумом выдохнув и прикрыв глаза, Попов ссутулился, запуская руки в волосы. Продолжение пророчества давало ответы на вопросы, но, в то же время, задавало их ещё больше, путая и без того непонимающего мужчину. Антон же, встав с дивана, подошел к брюнету, присаживаясь на корточки рядом с ним. Положив одну руку на его колено, а второй схватившись за голову, парень жалел хозяина. Люди, когда-то сказавшие, что животные чувствуют боль, были правы. Антон же, будучи и котом, и человеком одновременно, чувствовал все переживания Попова в двойном размере, на своей шкуре перенося все чувства. Он нервничал, боялся и был зол, прямо, как и его хозяин. Однако, ко всему этому, Антон лечил. Парень успокаивал, подбадривал и жалел, забирая всю боль себе.       В комнате было всё так же тихо, часы, изредка нарушавшие тишину, размерено шагали вперед, подгоняя третий час ночи. За окном начиналась пурга. Она выла и ревела, еще больше нагнетая обстановку, царящую в квартире. Тучи же, ведомые порывами ветра, неслись над Питером, застилая и без того черное небо. Город жил полной жизнью, а люди, существующие в нём, наоборот, умирали, становясь тенью. И никто даже не мог представить сколько душ в данный момент рушилось, разрываясь тяжелыми судьбами на «до» и «после». Было больно и обидно. За всё: за ломающуюся жизнь, за калечащие испытания, за ошибки, совершенные ранее.