Дурочка

Я не тьма и не свет. Не перо, не рука, что пишет пером. Я из тех, не меняющих мира, неважных — что есть и что нет. Я статистка, я солнечный зайчик — мелькнул, и не вспомнят о нём. Ни светить, ни судить, ни вести не дано, ну пусть. Я пустая внутри и снаружи, я чистый пергаментный лист. Чтобы в час, когда поздно заклятья учить наизусть, Кто-то поднял перо и на мне записал свою жизнь.

      …       — Полоумная Лавгуд! — кричат ей в спину однокурсники.       — Бедная дурочка, — вздыхают взрослые, когда думают, что она не слышит.       Луна одна из лучших учениц своего курса. Луна танцует босиком по ночам, делает странные украшения, мечтает поймать морщерогого кизляка и всегда безмятежно улыбается. Луна любит своих друзей и всех вокруг, её невозможно обидеть, её невозможно понять. Луна видит мозгошмыгов и нарглов. И фестралов.       …       — Тебе не надо в Отдел Тайн, — говорит Луна, рассеяно глядя мимо Гарри.       — Там Сириус! — упрямо повторяет Гарри. — Надо только придумать, как туда добраться и ему помочь.       — Полететь, — она буднично пожимает плечами. — На них.       Из зарослей за спиной Гарри бесшумно выходят фестралы.       — Не надо, — как-то умоляюще повторяет Луна. — Пожалуйста.       Но Гарри не до того, чтобы оценивать её интонации. И она безропотно карабкается на костлявую чёрную спину крылатого коня. Она всегда идёт, когда её зовут. И тем более — когда просят о помощи.       Луна не пророчица, просто иногда слышит, о чём шепчут чужие мозгошмыги. Но кто будет слушать дурочку?       …       — СИРИУС!!!       Гарри кричит. Он потерял последнего члена своей семьи, человека, который любил его, которого он полюбил сам. В его жизни было так мало любви… Гарри кричит, и его отчаяние прорывается всплеском магии, безудержной бурей. Она распространяется, как волны от брошенного в воду камня, тревожит спящие артефакты Отдела Тайн, сносит защиту, уже повреждённую сражавшимися. Что-то резонирует, что-то взрывается, что-то отвечает встречной волной.       И Министерство Магии рушится, складываясь внутрь себя.       Магглы скажут, что в Лондоне произошло землетрясение. Событие почти невероятное, но природа иногда подкидывает людям сюрпризы, правда?       Взрослые маги спешно аппарируют, члены Ордена Феникса спасают детей.       Луна Лавгуд не боится. Она не умеет. Луна сжимается в комок, прижимая к груди палочку, и закрывает глаза. Она дурочка, она незаметная, о ней всегда вспоминают в последнюю очередь. Или не успевают вспомнить. Вокруг неё рушатся стены и потолок. Вокруг неё кружатся нарглы. Они есть, их нет, они не могут помочь, но может быть, пушистые кисточки их хвостов содержат самую капельку удачи. Ей и надо капельку, ей хватит.       И хватило.       …       Можно быть волшебником чудовищной силы, можно проникнуть в тайны жизни и смерти, подчинить себе страну, сделать своё имя символом ужаса, так что единицы будут произносить его без трепета. И проиграть только из-за капельки невезения.       Волдеморт аппарировал в атриум Министерства магии за миг до того, как оно обрушилось. Не было никакой возможности перенестись куда-то ещё, а щиты, подготовленные для боя с орденцами, не были рассчитаны на посыпавшиеся сверху тонны земли и камня.       Он приходит в себя от собственного кашля, в низкой тесной пещерке, и не может сдержать вопль ярости и отчаяния. Без палочки, со сломанной рукой и сломанными рёбрами, похоже, зацепившими лёгкое, отсюда не выбраться. Сюда никто не придёт на помощь, невозможно аппарировать в столь тесное пространство. Крестражи доказали свою эффективность, Хвост знает обряд воскрешения, но это потом, а пока впереди несколько часов при свете гаснущего вместе с силами Люмоса, пока его не доканают полученные травмы.       — Эгей, я иду! То есть ползу! — с неподобающей моменту жизнерадостностью звучит из какой-то щели высокий девичий голос. — Мозгошмыги сказали мне, что тут есть ещё кто-то живой. Только почему они у тебя кусаются? Никогда таких не встречала, представляешь?       Следом за голосом из щели на четвереньках выскребается его обладательница, белобрысая девица примерно одних лет с ненавистным Поттером.       — Привет, — девица садится на пятки и таращится на тёмного мага светло-серыми, навыкате глазищами. — Я Луна Лавгуд. А ты кто? Не бойся, я помогу.       Будь у Волдеморта палочка, он бы точно приласкал дуру Круцио. За туповато-мечтательное выражение лица, за то, что не узнала и не испугалась, за то, что посмела предположить (и, самое худшее, угадала!) что он боится. Да просто сорвать на ней злость. Но палочка осталась где-то под завалами, и ему остаётся только смотреть, как Луна выворачивает карманы уродливой маггловской кофты.       Карманы качественно зачарованы на расширение пространства. Из них последовательно извлекаются несколько толстых цветастых журналов, собачий ошейник, искусственный цветок, подвявшее яблоко, горсть шуршащих обёрток от конфет, незаконченное вязание, какие-то мешочки и коробочки.       — Вот! — торжественно заявляет девица, распаковывая одну из них. — Папочка говорит, в наши смутные времена нельзя выходить из дома без аптечки и свежего номера «Придиры».       — Надеюсь, зелья готовила не ты.       — Не-а, все обычные, из аптеки, — подтверждает белобрысая. — Папочка запрещает мне пробовать на себе зелья собственного изобретения. Я только зверюшек ими лечила. Но у меня хорошо получается, все живые. Потерпи немного.       Она заботливо подхватывает собеседника за плечи, помогая переждать очередной приступ кашля, и, пользуясь временной неспособностью сопротивляться, вливает в него зелья. К счастью, действительно обычные заживляющее и костерост. И заклинание, ставящее на место сломанные кости, она тоже знает на отлично.       — Теперь надо подождать, пока зелья подействуют. А когда тебе станет лучше, мы поползём искать выход, — Луна открывает журнал, но держит его вверх тормашками, а глазами следит за чем-то на потолке их крохотной пещерки. — Это хорошо, что мы нашлись. Над нами столько камня, он душит. Если рядом ещё кто-то живой, ему сложнее задушить.       — Ты совсем меня не боишься? — это ненормально, неестественно. Его боятся враги, боятся последователи. Разве что Дамблдор может позволить себе роскошь не бояться, пока может.       — Ты не страшный, — всё так же бессмысленно-дружелюбно улыбается девчонка.       Она издевается. Иначе и быть не может.       — Легелименс! — в порыве бешенства Волдеморт способен на это и без палочки, тем более что она даже не пробует отвести взгляд прозрачных выпученных глаз.       …Луна Лавгуд видит мир пронизанным светящимися нитями. Вокруг неё кружатся яркие огоньки и разномастные сгустки тумана, и никакая легелименция не поможет определить, правда ли она их видит, или это её галлюцинации. Луна Лавгуд не боится его — она не знает, что такое страх. Не считает его уродливым — потому что ей чуждо само понятие уродства. Для неё нет ненависти, нет жестокости, нет власти. Она испытывает лёгкую тревогу из-за того, что над головой огромный слой земли и камня, радуется, что не одна здесь, грустит по погибшему Сириусу, сожалеет, что Гарри было больно. И над всеми этими чувствами царит тёплое умиротворение…       Луна Лавгуд безумна, и их безумие настолько перпендикулярно, что маг с отвращением разрывает связь.       — Зачем? — такое вторжение должно быть болезненным, но она только бессмысленно улыбается, сдувая с лица лёгкую, белесую, как туман в её мыслях, чёлку. — Можно было бы спросить, я бы и так всё рассказала. Пойдём? Кажется, тебе уже можно.       …       А потом они долго ползут по извилистым расщелинам между обломками того, что было Министерством Магии. Разумеется, Волдеморт отбирает у девчонки палочку. Не оставлять же за спиной вооружённого врага, даже если этот враг малолетняя дура. Палочка с девчачьим узором из резных листьев легко подчиняется его руке, такая же покорная и слабая, как её хозяйка.       Впрочем, в слабой приходится усомниться — когда на перекрёстке трёх возможных путей Луна вызывает Патронуса взмахом пальца.       — Зайка-заинька, проверь, каким путём мы сможем выбраться.       Бесполезно спрашивать, почему она без палочки вызывает Патронуса, а на простейший Люмос не способна. Тем более бесполезно объяснять, что Патронус не может выполнить такую расплывчатую команду. Особенно когда указанный серебристым зайцем проход действительно выводит их в маггловскую канализацию.       — Приятно было познакомиться, — вежливо улыбается Луна. — Пожалуйста, отдай мне палочку. Здесь хватит места для аппарации. А я выберусь наверх и вызову Ночного Рыцаря… Ой!       Подружка Поттера, дочь владельца «Придиры», воспитанница Флитвика. Слишком выгодная заложница, чтобы вот так запросто её отпустить.       — Зачем же за волосы? — скорей недоумённо, чем обиженно, спрашивает она чуть позже, сидя на полу Малфой-мэнора и потирая макушку. — Можно было просто сказать, что я ещё нужна. Я всегда иду, когда меня зовут. Это любой наргл подтвердит.       — Повелитель, — подобострастно кланяется Люциус. — Счастлив видеть вас в добром здравии. Что делать с вашей пленницей? В подвал?       Люциус Малфой никогда не считал себя хорошим человеком, и никогда им не был. Но и быть тюремщиком детей ему до сих пор не приходилось. И не хотелось.       Бессмысленная, бесполезная доброта в серебристо-серых глазах... Да куда она денется, эта дура?       — Нет. Из поместья не выпускать, связи с внешним миром не давать, но содержать, как гостью.       Люциус с трудом сдерживает вздох облегчения.       …       Луна лежит на кровати в гостевых покоях Малфой-мэнора и чертит пальцем в воздухе заклинание Патронуса. Ей не даётся беспалочковая магия, даже самая простая. Но ведь Патронус это не магия, это друг, как нарглы. Разве сложно позвать друга?       — Зайка-заинька, передай папочке, что со мной всё хорошо. Меня сначала немножко завалило под землёй с Тем-кого-нельзя-называть, а теперь я в плену. Но пусть он не волнуется, здесь домовики вкусно готовят, и тётя Нарцисса добрая. И моим друзьям тоже передай       Любой нормальный отец, получивший такое послание, схватился бы за сердце и поспешил в Аврорат. Но Ксенофилиус — тоже Лавгуд. Он посылает в Хогвартс сову с сообщением, что Луна может опоздать к началу следующего учебного года, и садится за новую статью.       Друзья радуются, что она жива, переживают за неё, но ещё долго ничего не смогут сделать.