Зима приходит за теплом

Зима приходит за теплом, В горячих пальцах — снежный ком И никаким неверным снам Не замести дороги нам В ночь под невидимым крылом.

      — Рэйзор, — мягко приветствует Кэйя, пряча меч в золотой вспышке. Дилюк следует его примеру, зажигает пламя на ладони, когда руки оказываются свободны. Огонёк невелик и слаб; он танцует в порывах ветра, проникающих снаружи, выхватывает из темноты лицо Рэйзора, превращая его то в старика, то в болезненного юношу. Рэйзор чихает, смешно морщится — почуял накопившийся в пещере дым. Дилюк и сам замечает, как начинает першить в горле, как щиплет глаза, но снаружи сейчас ещё хуже.       — Волки сказали, видели людей, — говорит он, позволяя Кэйе потрепать его по влажной от снега макушке. В полумраке не ясно, нравится это ему или раздражает, но он не пытается отстраниться или скинуть чужую руку. Мокрый капюшон падает на плечи. Дилюк присматривается и зябко ведёт плечами: на мальчишке всего лишь накидка поверх старой формы рыцарей, видимо, отданной кем-то из города. Холодно становится от одного взгляда на эту голую шею и розовые, наверняка онемевшие от холода запястья. — Зачем пришли?       — Красная девочка. Кли. Мы ищем, — коротко ответил Кэйя, то ли щадя хрипящее горло, то ли пытаясь упростить мальчишке задачу.       — Красная… Зачем пошла? Ночь. Много снега. Опасно. Она же… — замявшись, Рэйзор показывает рукой рост Кли, примерно ему же по пояс, а потом указывает наружу, на сугробы, которые куда выше. На его лице очевидное замешательство.       — Она была с искателями приключений до того, как ушла, — сипит Кэйя в ответ. Прокашливается, пытаясь вернуть себе голос. Дилюк хмурится: с одной стороны, эта информация не жизненно важна в их поиске, но он бы предпочёл узнать об этом раньше, чем они вышли в метель. Просто на всякий случай. — Люди в зелёном, они…       — Видел, давно, — кивает Рэйзор, понимая Кэйю раньше, чем он успевает пояснить. — Громкие. Искали огненные цветы, собирали — я сказал, не надо. Животные греются. Послушались. Потом… узнали, что вырос большой цветок, в пещере. Сказали… — он морщится, вспоминая, и у Дилюка ёкает сердце. Он прекрасно понимает, что такое «большой огненный цветок». — Надо звать наставницу или тебя.       — Зачем? — спрашивает Дилюк, потому что слушать сипение Кэйи у него больше нет сил. Может, он чего-то не понял, потому что на него смотрят как на идиота.       — Огненный цветок, большой, — повторяет Рэйзор с выразительной интонацией, и Дилюк интуитивно понимает, что его записали в категорию глупых и странных людей. — Вырос этой зимой. Опасный, лупикал к нему не ходят. Другие много греются.       — Попрыгуньи? — спрашивает Дилюк.       — Да, и ещё много… — отвечает Рэйзор, с трудом подбирая слова, чешет в затылке. — Хиличурлы, большие. Волки нет. У нас своё место, где зимовать. Но много кто мёрзнет. У кого нет места. Они идут к красному свету. Пещера… большая, где цветок. И много маленьких, там остальные. Я смотрел, но мало. Волки видели больше.       Исчерпав свой словарный запас, Рэйзор смотрит на Кэйю с надеждой.       Итак, в этих краях появилась огненная орхидея. Да ещё и собрала вокруг себя всех окрестных чудищ. Наверняка там и слаймов полно. Ох, лишь бы Кли додумалась не лезть в самое пекло… Дилюку хочется невесело рассмеяться. Кли и самое пекло — вещи неразделимые.       — Спасибо, — говорит Кэйя еле слышно и смотрит на Дилюка. — Кли могла туда пойти. Либо её искатели приключений попросили помочь — с ними я ещё поговорю… потом, — добавляет он веско, и тон намекает, что разговор искателям явно не понравится. — Либо ей интересно посмотреть на огненный цветок. Она просила показать ей. Раньше. Но её никто не брал с собой.       Дилюк согласно кивает, прикидывает, что даже такой источник огненной энергии он может не почувствовать сквозь толщу земли, и потому просит у Рэйзора, стараясь подстроиться под его речь:       — Расскажи, где цветок.       — Покажу. Сам не найдёшь, место знать надо, — говорит Рэйзор со знакомыми наставительными интонациями Лизы, и Дилюк от неожиданности не сдерживает усмешки. Рэйзор смотрит на него исподлобья, наверняка заметив и истолковав всё превратно.       — Он не совсем безнадёжный, справится. Да и я помогу, — шутливо обещает Кэйя, улыбается, наконец-то напоминая прежнего себя. Выходит даже похоже на его обычное выражение, лишь только усталость и тревога вместо знакомых искр ехидства в глазах. Но Рэйзор решительно мотает головой, даже перегораживает дорогу из пещеры, сложив руки на груди.       — От тебя пахнет морозом. И ты холодный. Очень. Нельзя идти, — чеканит он так категорично, как только может. — Наставница говорит, нам надо прятаться от молний. Значит, тебе надо прятаться от зимы.       — Но смотри, со мной ты и мастер Дилюк. Значит, я под опекой и за мной присмотрят. Всё будет в порядке, видишь? — беспечно откликается Кэйя, снова улыбаясь. — И вообще, ты вот не послушал меня, не пошёл в город зимовать, в лесу остался? Значит, и мне можно тебя не слушаться.       — Это… другое! Так нельзя! Не то же самое! — пыхтит Рэйзор совсем по-детски. Ему не хватает слов, чтобы осадить, переспорить, но согласиться он заведомо не готов. Кэйя, подавив смешок, натягивает ему капюшон по самый нос и ловко обходит его, выглядывает из пещеры, ёжится, стирая с лица тут же налипшие снежинки.       — Мне — льзя. Пошли уже, а то Кли там всё разнесёт. Нам ничего не достанется.       Дилюк фыркает и ныряет вслед за ним в метель, видит, как Рэйзор бесцеремонно хватает Кэйю под локоть и тащит за собой. Минус одна проблема. Рэйзор тоже не мёрзнет — судя по фиолетовому элементальному следу, что он оставляет за собой, Лиза научила его парочке трюков, облегчающих жизнь.       Если Орхидея нашла себе грот в Вольфендоме, то наверняка подстроила его под себя — обрушила лишнее, оплавила стены. Там будет свободно. Но Рэйзор сказал про маленькие пещеры, и их тоже нужно будет обыскать. Дилюк хмурится недовольно: он не лучший оппонент пиро-чудовищу, да ещё со своим двуручником будет лишним в тесных пространствах. Кэйя — полуживой и может подвести в ответственный момент, а пихать в бой ребёнка они оба не согласятся. Придётся попотеть.       Дилюк старается думать о стратегии, прикидывает варианты, но в голову лезет посторонняя чушь. Искренен ли Кэйя с Рэйзором? Если нет, то зачем заходит так далеко? Беспокоится, зовёт в город на зиму. И говорит так, как ему удобно — явно не в первый раз. Никто не упрекнул бы Кэйю, если бы он не стал с ним возиться, никто даже не подумал бы, что он должен.       «Что из того, что ты делаешь, игра, а что — нет? Чем вся эта бессмыслица выгодна Каэнри’ах? Выгодна ли вообще?»       Дилюк давит в себе посторонние мысли и торопится вслед за ускользающими силуэтами.       Метель крепчает.

***

      Они тратят почти полчаса на то, чтобы убедить Рэйзора не идти с ними. Он ещё упрямей, чем Дилюк ожидал, может, от природы, а может, из-за беспокойства за Кэйю. Ему всё равно, что «мастер Дилюк очень силён», что «мы позаботимся друг о друге», что «пара попрыгуний нам не опасны» и что «мы пройдём так тихо, что нас никто даже не почует». Но Кэйя продолжает свои терпеливые уговоры и в конце концов подбирает правильный ключик: говорит, что Кли могла и не спуститься к Орхидее, а заплутать где-то в лесу, так что кому-то нужно поискать её в Вольфендоме, иначе может быть слишком поздно. В этом есть частичка лжи: Кэйя знает, что Альбедо тренировал Кли чувствовать стихии, и она даже с завязанными глазами может найти любое пламя в радиусе километра. Но всё же, когда Рэйзор, ворча и оглядываясь, вылезает наружу из разлома в земле, куда они спустились для разговора, на сердце становится немного легче: если Кли всё-таки в лесу, её точно найдут. Рэйзор тоже хорош в поиске по стихиям, и нюх его не перебить ни метели, ни снегу.       В подземном гроте, куда привёл их Рэйзор, несколько туннелей-ответвлений, но они все устланы снегом. Размявшись и стряхнув с себя ледяную корку, Кэйя тут же принялся осматриваться и нашёл ещё одну дыру в каменном полу, большую и явно рукотворную. Дилюк не успевает даже рта раскрыть, когда Кэйя без предупреждения прыгает в разлом, и ему остаётся только чертыхнуться сквозь зубы и спуститься за ним. Подземные ходы, как он и ожидает, слишком узки для его меча, но там хотя бы нет колючего снега и ветра, не позволяющего открыть глаза.       Кэйя прижимает палец к губам — в нескольких метрах от них спят хиличурлы. Их костерок с обугленным чугунком на таганке тлеет у самой дыры в земле, и дым уходит наружу тонкой струйкой. Огня не хватает, чтобы всё хорошенько рассмотреть, и им приходится ждать, пока глаза привыкают к темноте.       Здесь, рядом с обиталищем Орхидеи, даже пол и стены тёплые, а воздух хорошенько прогрет. Кэйя быстро приходит в себя, лишь глаз Бога его сияет всё так же ярко, но это сейчас даже выгодно. Обнажив меч, он становится перед Дилюком и знаками, которыми они пользовались ещё во времена своего рыцарства, указывает Дилюку стать позади и держать меч наготове.       Спящих хиличурлов они обходят стороной. Шум схватки может перебудить всех обитателей тоннелей. Уж лучше воспользоваться преимуществом ночи и прошмыгнуть мимо, чем топить пещеры в крови. Перешагивая через спящие тела и морщась от запахов шерсти и паленого мяса (повара из хиличурлов явно не самые лучшие), Дилюк почему-то думает о людях, оставленных на винокурне. Наверняка они тоже уже спят в своих постелях, и только Аделинда терпеливо сидит со свечой у окна, занимаясь вязанием или книгой, дожидаясь его возвращения.       Они проходят несколько таких же лежбищ — никто не просыпается. Тоннели кое-где пересекаются, петляют, но силу, излучаемую Орхидеей, сложно не заметить, и Кэйя безошибочно ведёт их вниз. Им встречается пара слаймов, а в одном из ответвлений ходов бродит попрыгунья, но Кэйя расправляется с ними за считанные секунды. Глаз Бога на его поясе и не думает тускнеть, а от льда пышет таким морозом, что у Дилюка покрываются инеем ресницы.       Им удаётся спуститься в просторную пещеру, так никого и не разбудив, в том числе и саму Орхидею. Кли здесь нет, но она может появиться с минуты на минуту, если догадка Кэйи верна, поэтому Дилюк жестом приказывает ему ждать здесь, в тепле, пока он пойдёт проверять туннели. С его памятью и опытом он точно не заплутает, а от воображаемой картины, где Кли испуганно сжалась в тихом углу, боясь разбудить митачурла, дремлющего в обнимку со своим топором, тревожно жмёт узел в груди.       Но Кэйя отрицательно мотает головой.       Дилюк хмурится — сердце противно ёкает, настолько узнаваем этот жест, это упёртое выражение лица, вздёрнутый подбородок. В пещере темно, но света сонно тлеющей Орхидеи достаточно, чтобы заметить его недовольство: он знает, что ничего хорошего ждать не стоит, если Кэйя встаёт в позу, но всё равно разворачивается и машет рукой на прощание.       Его ожидаемо хватают за плечо и разворачивают так, что они с Кэйей чуть не сталкиваются носами. Синхронно оглянувшись на дремлющую Орхидею, они подходят ещё ближе. Между ними не просунуть и пергаментного листа. Кэйя тут же склоняется к чужому уху, дыханием касается кожи. От него пахнет дымом и льдом, костром и морозом. Наверное, от этого контраста у Дилюка немного кружится голова.       — Нам лучше подняться к выходу и начать проверять туннели.       — Глупости, — тихо отвечает ему Дилюк. Под толщей земли ему неуютно, и потому он ещё меньше настроен спорить с Кэйей, чем обычно. Мог бы — просто приказал сделать как велено, но он уже давно не старший по званию, способный хоть как-то управлять Кэйей. Да и даже во времена царящей между ними субординации (это даже звучит смешно) это работало через раз.       Кэйя уже уверился в том, что его план единственно верен и отступать не собирается; у Кэйи брови нахмурены, взгляд с вызовом. Сразу ясно: приводи хоть миллион аргументов, всё равно не переубедишь. По крайней мере, у Дилюка ни разу не получилось. Но он всё равно пытается:        — Кли может прийти откуда угодно. Нас всего двое, перекрыть все подходы не получится, гадать бесполезно. Тебе лучше ждать здесь. Всё равно её конечная цель — Орхидея.       — А что, если Кли разбудит какого-нибудь хиличурла и взрывом обрушит на себя туннель? Проще не дать ей войти, — тут же отвечает Кэйя. Дилюк признаёт, что в его словах есть резон; он сам думал об этом минуту назад. — Она может заблудиться. Может, она даже здесь, где-то рядом, совсем близко от нас? А мы не знаем. Нужно прочесать все туннели.       — Как раз этим я и собирался заняться. Пока ты будешь смирно сидеть здесь и ждать, — цедит Дилюк с раздражением. Он терпеть не может таких ситуаций: вроде бы чужая мысль полностью совпадает с собственной, но так охота взбрыкнуть, заявить, что ты до всего сам дошёл, а не собираешься действовать по чужой указке.       — Нет, я должен подняться.       — У меня нет времени возиться с…       — Поверь, я способен пройти пару шагов и без твоего присмотра, — говорит Кэйя с такой надменной интонацией, что Дилюку чудится фантомный хруст чужого носа и боль в собственном кулаке. Что ж, это было бы заслуженно. — Как-то же протянул все годы, пока ты шлялся по своим особо важным делам.       Целое мгновение Дилюк не дышит.       Если раньше он просто был умеренно-зол и вполне осознавал реальность, то от этих слов ему захотелось схватить Кэйю за ворот и орать в лицо, пока тот не зашьёт свой идиотский рот, умудряющийся существовать без контакта с мозгом. Он смеет что-то говорить об его «особо важных делах»? Говорить так, как будто Дилюк перед ним в чём-то виноват? Так, будто бы он не имел права уйти, после всего, что случилось!       — Будь так добр, заткнись и делай, что сказано, — шипит Дилюк сквозь зубы. — Сиди здесь. Ты один не…       — Я один да, — перебивают его. — И раз уж тебя так волнует моё одиночество, почему не согласился созвать ещё народу? Я ведь предлагал послать за помощью. Ты отказался.       — И как я мог? — голос Дилюка почти сливается со змеиным шипением. Яда в нём даже больше, чем в клыках самой старой гадюки. — Нужно было отправить тебя в Мондштадт, а потом искать окоченевший труп где-нибудь по пути, когда снег сойдёт.       — Я бы отправил тебя! Раз уж ты у нас ходячий камин, как-нибудь доковылял бы до телепорта, или что, слабо?       От Дилюка пышет тем же упрямством, что и от Кэйи. По углам, где роняла свои искры Орхидея, вздымается пламя, вторя его гневу. Пламя — знакомая Кэйе стихия. Он не раз видел, как искристо колдует Кли, как сверкает до белизны накалённая стрела Эмбер, как полыхают теплом костры. Но пламя Дилюка всегда было другим, всегда отличалось. Он легко отличал его от прочих: жадное, гневное, удушающее. Оно — занесённый над шеей топор, летящий в грудь клинок, непреодолимая сила взрывной волны.       Кэйя уже обнажал против этого пламени свой клинок, и от одного воспоминания о том дне его словно окатывает ледяной водой. В нём всё ещё нет спокойствия и сосредоточенности, но жгучего раздражения тоже нет. Оно ушло, смытое грустью и сожалением, подпитываемое лишь несправедливой обидой, на которую он не имел права. Кэйя выдыхает. Он и вправду погорячился. Не привык, что кто-то пытается оставить его в безопасном углу, а не пихает в авангард. Принял заботу, пусть и скрытую, за обвинение в слабости — просто с непривычки.       Извиняться он не собирается, да и навряд ли это подействует. Но попытаться приглушить огонь ссоры…         — Отправил меня? Конечно, а сам пошёл бы по следам, которых не видишь. Искать твой труп в Вольфендоме было бы куда увлекательней, чем на дороге в Мондштадт, да? — цедит Дилюк, и холод в его голосе напоминает о бушующей над их головами метели.       — Я бы был с Рэйзором, — успокаивающе говорит Кэйя, еле сдерживая скачущий голос — взгляд его мечется от спящей Орхидеи к чёрному воротнику чужого пальто. В лицо Дилюку он не смотрит: боится, но не его, а самого себя. Мало что способно сдержать его эмоции, когда он смотрит на это злое лицо. Он сам на это не способен.       — О, то есть ты знал, что он придёт? — говорит Дилюк вкрадчиво, нарочито мягко и любезно, зная, что такой тон доводит Кэйю до белого каления. — Знал, что вы встретитесь в той пещере?       — Не знал, но предполагал.       — Ты готов ставить на догадки и предположения в такой ситуации? Как ты можешь быть таким легкомысленным? Я думал, тебе правда важно найти Кли. Нравится строить из себя?.. — Дилюк так и не может сказать, что именно «строить» — гнев гонит его быстрее, чем он успевает продумывать фразы. Он даже не замечает, как от злости дрожит голос. Он умеет быть спокойным. Не сразу, но он научился контролировать свою вспыльчивость, держать лицо в любой ситуации. Но этот человек! Он всегда умел выводить его из себя на раз-два…       — Мне важно, — говорит Кэйя натянуто-вежливо, — и с твоей стороны было бы прекрасно не приплетать…       Его заглушает рёв пламени — и он почти рефлекторно хватает Дилюка за руку, тянет в сторону, уходя от атаки разбуженной Орхидеи. Они валятся на землю, чувствуя, как лица обдаёт жаром. Глаз Бога Дилюка сияет, почти сравнявшись с яркостью того, что на поясе Кэйи.       — Молодец, — щерится Кэйя, поднимаясь на ноги. От холодной вежливости, которой он пытался потушить чужую злость, не осталось и следа; теперь он сам снова зол, ехиден и взвинчен, и Дилюку всё же кажется, что лучше это, чем полумёртвый взгляд и глубоко запрятанная тревога. — Не хочешь ещё немного поорать? Ещё не всех местных чудищ перебудил.       — Это ты начал спор, — спокойно отзывается Дилюк, взяв себя в руки. Даже если он признаёт, что переборщил, вслух он этого не скажет. Возмущённый ответ Кэйи он пропускает мимо ушей. — Туда! — командует он, указывая на ближайший туннель. Нет смысла сражаться с Орхидеей, особенно в таком тесном гроте. Лучше просто уйти и дать ей заснуть; поднять тревогу она не способна, а здешние обитатели наверняка привыкли к её беспричинному гневу.       Он пихает Кэйю перед собой, подгоняя; в спину им пышет жаром. Орхидея тянется вслед, почти касается Дилюка пылающим листом. Кажется, его волосы тлеют, но одежда, ещё влажная после метели, не занимается пламенем. Они влетают в туннель, и на мгновение ослепляющая белая вспышка перекрывает пламенные всполохи Орхидеи. Цветок, перепуганный болью и холодом, съёживается, пряча стебли, и гаснет.       Ледяная стена, которую выставил Кэйя, долго не протянет — она уже тает, и вода с шипением испаряется, касаясь раскалённого каменного пола.       — Цел? — спрашивает Кэйя, бесцеремонно приваливаясь к Дилюку плечом. От него пышет холодом, на ресницах тает иней. В туннеле узко, поэтому Дилюк не отталкивает его — попросту некуда, кивает, задевая щекой чужую. Пара мгновений перевести дыхание — и можно отпихнуть его подальше свободной рукой. Потом.       Орхидея начинает высовываться, раскрывать бутон, и они тут же уходят глубже в туннель, спасаясь от волны огня. Их задевает раскалённым воздухом, дышать становится больно. Кэйя хлопает по плечу Дилюка, гася всё же занявшееся пламя, будто ненароком касается волос.       Решив никак на это не реагировать — не время, не место — Дилюк уходит вперёд, в темноту каменного коридора. Кэйя обгоняет его, но шагает неслышно; от его глаза Бога света даже больше, чем от пламени. Они заходят за поворот, бесшумные, словно призраки, и Кэйя чуть не врезается в парящего ему навстречу мага Бездны.       Дилюку хватает секунды, чтобы проанализировать ситуацию: маг Бездны, несколько льдисто блестящих слаймов позади. Он ныряет под руку Кэйе, взмахом руки уничтожает слаймов, прикрывая лицо от горячего пара. Где-то позади отчаянно верещит маг Бездны. Когда Дилюк оборачивается, маг уже расколот на ледяные осколки, но его отчаянный вопль не прошёл незамеченным, и по туннелям несётся нарастающий грохот лап и оружия. С каждым мгновением добавляются новые и новые звуки: вот бряцают топоры, цокают когти; подступает свет зажжённых факелов, всё ближе, ближе, ближе…       — К Орхидее! — командует Дилюк. Они несутся обратно по туннелю, в грот, где можно попытаться провести хоть какой-то манёвр, сбежать, в конце концов. Но вокруг беснующейся Орхидеи уже собралась толпа — лохматая, рычащая, злая — и изо всех туннелей лезут всё новые и новые клыкастые морды. В тусклом свете лепестков Орхидеи видны наточенные топоры, длинные костяные копья. Вскоре становится светлей: это сияют щиты магов Бездны, зажигаются дубинки-факелы, горят в когтистых лапах готовые снаряды.       Дилюк, едва не вывихнув руку, прорубает путь в толпе широкими росчерками меча. За его клинком тянется огненный след. Воздух, невыносимо накалённый пламенем, высушенный дыханием чудищ, снова обжигает лицо. Откуда-то из-за спины выныривает Кэйя, добивает тех, кто упал, ледяными иглами, и дышать становится легче. Он что-то кричит Дилюку на ухо, добавляет жестами, понимая, что его не услышали: защищай спину.       Стать спиной к спине было бы красиво, но неэффективно, поэтому им остаётся только разойтись. Дилюк сшибает с ног хиличурлов размашистыми ударами, растворяет слаймов за мгновение. Трещит пламя, ввинчиваются в уши топот, лай, рычание и визг. Не продохнуть, каждое мгновение — новый удар, попытка отвоевать себе место в мешанине тел. Дилюк встаёт спиной к стене, пока Кэйя, вёрткий и ловкий, снуёт в толпе. Он всегда к месту, всегда вовремя; тут поднырнёт под руку и парирует, тут спасёт от потока пламени ледяной стеной. Дилюк следит за ним краем глаза, видит, как один за одним гаснут под атаками Кэйи щиты магов Бездны.       Но их всего двое, и Кэйя уже вымотан тяжёлой дорогой. Вот хиличурл, смуглый и гибкий, как паук, прыгает сзади на Кэйю, хватает за шею сильными руками, тут же принимаясь царапать и кусать беззащитное горло. Шарф не препятствие острым зубам и когтям. Кэйя пытается вывернуться, наугад машет рукой и ожидаемо промахивается. Дилюк уже прикидывает, как быстрей пробиться к нему сквозь толпу, но Кэйя вдруг падает на живот, и хиличурла срывает с его спины водным пузырём мага Бездны. Он рубит мечом, стоя на коленях: несколько хиличурлов падают, как подкошенные; атакует с земли, и маг Бездны разбивается о пол ледяной скульптурой.       Шум битвы становится всё невыносимей. Визг оружия и чудищ ввинчивается в уши. Дилюк чувствует, как бежит по лицу пот, собирается на спине. Воротник липнет к мокрой шее. Во все стороны летят клочья шерсти, перья, воняет дымом и кровью. Он пропускает удар — один, другой. Первый раз его спасает Кэйя, второй — удача, надоумившая вовремя пригнуться под лезвие топора. Он бы с радостью сжёг всю эту шваль Рассветом, но атака слишком масштабна, она выжжет воздух и заденет снующего в толпе Кэйю. Нельзя рисковать.       Короткий вскрик выделяется среди животной какофонии; он не похож на визг металла и вопли чудищ, слишком человеческий, слишком… знакомый. Дилюк оборачивается, только чтобы увидеть, как Кэйя едва не лишается руки. Он смотрит лишь долю секунды: больше — опасно, ему самому пора парировать чужой удар. Шум битвы заглухает перед грохотом крови в ушах. Он должен сосредоточиться на пляшущих вокруг хиличурлах, но всё равно видит перед собой лезвие, вгрызшееся в беззащитную руку. Он видит кровь, брызнувшую на топор, пропитавшую одежду. От напряжения его собственную руку сводит судорогой.       Дилюк мечется в толпе, прежде чем находит Кэйю, кое-как оттаскивает его к стене и становится перед ним живым щитом. Кэйя всё ещё держит меч. Да, вторая рука повисла плетью, но она не ведущая. Кэйя ещё держит меч, ещё может сражаться. Пусть только придёт в себя. Краем глаза Дилюк замечает, как Кэйя пытается перевязать рану оторванным куском рукава.       Ему не долго приходится сражаться в одиночку. Кэйя возвращается в строй, и они всё-таки становятся спина к спине, слишком измотанные для заклятий и стихийных вспышек, способные только держать в руках мечи. Всего слишком много: атакующие чудища, месиво заклятий, поливающая огнём этот хаос Орхидея. Дилюк старается думать только о мелькающих перед носом лезвиях и человеке рядом, абстрагироваться от воющего безумия схватки, не отвлекаться, не пропустить удар, не…       Снова сводит от напряжения руки. Он ненавидит, ненавидит свою беспомощность. Если применит свой самый сильный удар, то выжжет остатки воздуха и заденет Кэйю. Если попытается пробиться в туннель и сбежать на поверхность, поставив жизнь выше чести, то может потерять Кэйю в бесконечном мельтешении тел. Да и смогут ли они сбежать, найти верный путь в подземном лабиринте, где они впервые, в отличие от их преследователей? Обычные атаки бесполезны, любые приёмы и тактики вязнут в огромном числе нападающих, и становится всё трудней думать, будто мысли тяжелеют с каждой секундой под весом безнадёжности и провалов.       А если он ничего не предпримет, то…       Смерть — его частая спутница, но всего несколько раз она подбиралась непозволительно близко, утаскивала самое дорогое, пока он только и мог, что смотреть. Сначала мать, потом отец. На его глазах, на его руках. Разве можно позволить этому случиться снова? Разве может он оказаться бесполезным? Он, пусть даже с глазом Бога, и быть меньше чем пешкой на шахматной доске? Пешка хотя бы может пожертвовать собой, спасая короля. Провести отвлекающий манёвр, пройти всё поле и обернуться королевой. А он?       Он должен что-то сделать, но он не может. Снова. Снова бессилен, снова беспомощен.       Он так старался стать лучше, сильнее. Быть героем не только в сплетнях и пересудах, и, казалось, всё вышло, как он мечтал. Те, кто укрывался за его спиной, были в безопасности. Он верил, что никто больше не умрёт у него на руках. Тогда почему это происходит? Почему он смог спасти жизни бесчисленного количества людей, чьих имён даже не знал, но сейчас, когда за его спиной этот человек; человек, о котором он думает так часто, с ненавистью или тоской, по которому он скучает…       Раньше защищать Кэйю было так же просто, как спорить с ним, так же естественно, как позволять ему класть голову на его плечо, так же привычно, как коротать вместе редкие свободные часы. Он всегда с этим справлялся, справлялся хорошо, и до получения глаза Бога, и уж тем более после. Когда учил Кэйю ездить верхом, придерживая лошадь за поводья, когда помогал привыкнуть к тяжести меча в руке. Когда старался прикрывать его на первых совместных заданиях вне города, когда держал в уме, что у него есть первостепенная задача: прикрыть, помочь, защитить. Долг старшего, сильнейшего, влюблённого. Долг, который было приятно исполнять.       Раньше он чувствовал себя всемогущим. Был глупым ребёнком, которому все моря по колено, который никогда не сталкивался с тем, что было бы ему не по плечу. Он смотрел на Кэйю и видел себя идеальным в его глазах, человеком, которому можно довериться в любой ситуации, который этого стоит. А потом отец… умер, и его мир рухнул. Он сам сломался, упал с пьедестала защитника и рыцаря. Никогда до того он не чувствовал себя бесполезным. Будто картина его жизни, его семьи, его судьбы, загорелась, рассыпаясь углём.       Когда пришёл Кэйя, Дилюк ждал, что его боль разделят, помогут, взяв на плечи хотя бы часть гнетущей, тяжкой вины. Он отдал Кэйе осколки, что остались от него самого, а он размолол их в пыль, глядя ему в глаза. Уничтожил уцелевшие куски полотна, оставив Дилюка в новом, чужом мире, где у него больше не было ни семьи, ни его самого. Он оказался незнакомцем с резким голосом и безумными речами, в которые не хотелось верить — ни в тот день, ни на следующий, никогда.       Быть может, он так и не оправился от этого. Желал вернуть себе чувство всесилия, снова стать непобедимым — и не смог. Поэтому это случилось снова. Поэтому самое страшное его воспоминание повторяется. Он снова беспомощен там, где должен быть всемогущ, когда на кону снова жизнь дорогого человека, последнего, что у него осталось.       Наверное, Кэйя посмеялся бы над его глупостью. Всё ещё считать его близким, дорожить им — после всех сказанных слов, после обнажённых мечей и резкой вспышки синего, оставившей глаз Бога и иней на их ресницах. Но только если бы узнал. А Дилюк очень постарался, чтобы он никогда этого не заподозрил, чувствуя в этом свою слабость, бесхребетность, будто бы цепляясь и умоляя не уходить того, кто давно от него отказался.       — Стой смирно, — шепчут ему на ухо. Дилюк послушно замирает, чувствуя чужую ладонь, вцепившуюся в плечо. Его обдаёт ледяным холодом, и всё вокруг заволакивает полупрозрачной дымкой. Звуки глохнут. Обожжённое, мокрое лицо приятно холодит тут же остывший воздух. Хиличурлы молотят по ледяному куполу лапами, дубинками, щитами, но тот пока что держится.       Дилюк оборачивается, хватает Кэйю за раненую руку и прижигает, задрав рукав и не дожидаясь просьбы; кровь, до того хлеставшая, пропитавшая одежду и повязку, наконец-то останавливается. Кэйя даже не шипит от боли: лишь устало приваливается к Дилюку плечом, дышит глубоко, утирает свободной рукой мокрое от пота лицо.       — Сейчас щит разобьётся. Ещё один такой я не осилю. Так что давай, оставляй свою игру в героя и бегом на выход. Понял?       — А ты? — спрашивает Дилюк. В голове тут же вспыхивают обрывки воспоминаний о самоубийственных, дурацких тактиках, которые Кэйя обожал и придумывал в поразительных количествах. Задачей Дилюка было их вовремя останавливать. — Ты что собираешься делать?       — За тобой пойду, конечно. Можем бежать держась за ручки, но так неудобно, — говорит Кэйя, слишком уставший, чтобы смеяться, но слишком ужасный, чтобы быть серьёзным хотя бы в такой ситуации. Дилюк осматривает его как может тщательно, но на тёмной ткани сложно различить пятна крови, и не ясно, единственная ли рана у него на руке. Лёд купола жалостно звенит и идёт ветвистыми трещинами; Дилюк прячет меч и, вцепившись Кэйе в ладонь, готовится бежать к подмеченному туннелю. Ну и пусть, пусть неудобно, пусть Кэйя потом зубоскалит, сколько ему вздумается, но так Дилюк будет знать, что вытащил его, что спас, не оставил беззащитным и раненым в эпицентре битвы.       Рука в его ладони холодная и шершавая, крепко сжимает его горящие огнём натруженные пальцы. Кажется, Дилюк чувствует, как Кэйя гладит его по костяшке запястья большим пальцем — или ему только чудится. На всякий случай он осторожно касается в ответ, морщится, чувствуя засыхающую на чужой коже кровь. Он не смотрит на Кэйю, пусть и хочется неимоверно, и обещает себе, что насмотрится вдоволь, как только они отсюда выберутся.       У него будет время, у него будет шанс. Пора уже отринуть гордость — гордыню? — и обиду. «Ты старший, — говаривал ему отец, — должен быть умней. Снисходительней». Он будет.       Как только барьер разрушается, Кэйя с неожиданной силой выворачивается из его хватки и толкает в спину. Дилюк успевает пробежать несколько метров — просто по инерции — прежде чем догадывается обернуться. Кэйя больше не может сражаться; он припадает на одну ногу, еле уворачиваясь от осколков льда и лезвий. «Он не может бежать», — понимает Дилюк с болезненной чёткостью и рвётся в его сторону. Минутная передышка исчезла, забрав с собой принесённое спокойствие, вернув давящую панику и ненависть и-       Он не успеет.       Толпа смыкается, и Кэйя пропадает из виду. Дилюку чудится громовой разряд. Почему? Почему он ничего не может сделать? Он думал, это больше не повторится. Только не снова, не-       Кэйи нет в толпе, его нигде нет.       Дилюк едва не лишается головы, чудом парируя тяжёлый топор, снова всматривается в толпу до боли в глазах. Но Кэйи нет. Он зовёт, но сам не слышит собственного голоса; отчаявшись, пытается применить Рассвет, но перед глазами плывёт. Кружится голова. Во вспышке чужой стихии ему чудятся запавшие глаза матери, окровавленное лицо отца, переломанное тело Кэйи: а потом ему на голову обрушивается удар.