The Way Out

Третий раз – сюрприз – тоже случается по неугасаемой инициативе Илая, и, так уж и быть, горячему любопытству Наиба. Кларк встречает его (выслеживает, зная, что утренних матчей у них обоих сегодня нет) в коридоре ранним утром, когда Субедар возвращается с небольшой разминки в саду – Илай еще слегка помятый после сна, но уже с очередной причудливой книжкой и кружкой горячего чая в руках. Это сразу наталкивает Наиба на подозрения, что в ситуации есть какой-то подвох: вставать с постели раньше полудня, если утренних дел не запланировано, Илай Кларк ненавидит, хитрить не умеет, эмоции прятать и подавно – и стоит сейчас, облокотившись на подоконник, нервно грызет нижнюю губу, подбирая слова. Наиб не настолько наивен, чтобы верить в подобные случайности, но попытка, признаться честно, в своей простоте кажется ему очаровательной. Илай заводит привычную вежливую беседу, расспрашивая о планах на день, рассказывает последние новости, услышанные от проворной Фионы, делится впечатлениями о ночной охоте Брук, которая снова гордо преподнесла ему трофейную мышь в виде завтрака прямо в постель – и как бы между прочим вдруг рассказывает, что Эзоп предложил ему на досуге собраться вместе с другими ребятами и сделать парочку бумажных гирлянд для украшения особняка: щедрость Олетуса не была бесконечной, а мрачные коридоры к празднику все-таки хотелось немножко оживить яркими цветами. Субедар упускает детали о гирляндах, коридорах, хозяине особняка и существующей между этим всем связи; само одновременное упоминание в одном связном предложении слов "Эзоп", "предложил" и "вместе с другими ребятами" до сегодняшнего дня казалось хорошим началом для какого-нибудь фантастически бредового анекдота – даже если вдохновленный недавними событиями в жизни особняка Карл в свои лучшие дни принимал попытки активной социализации, обычно они заканчивались тем, что Эзоп проводил день с Илаем в библиотеке или красноречиво молчал на пару с Нортоном до тех пор, пока за последним не прибегал громкий Майк; Карл все еще отказывался даже принимать участие в любых многолюдных событиях, об организации даже речи быть не могло. – Не хочешь сходить со мной? – Илай улыбается самой милой и сонной из всех своих улыбок, и (не по этой причине) заинтригованный Наиб не может не согласиться. Даже если там будет присутствовать Сервайс собственной персоной, такое невероятное событие определенно нельзя пропускать – хотя бы для того, чтобы лично убедиться, что это действительно не какая-то очередная глупая шутка Майка, на которую Илай наивно повелся.

***

Инициатива Наиба гаснет с наступлением осознания – а конкретно в тот момент, когда он видит в их столовой Джозефа Десольнье, сидящего за длинным обеденным столом рядом с Эзопом. То, что при всей своей замкнутости и отстраненности Карл был на удивление невероятно хреновым конспиратором в плане даже своих собственных секретов, частично объясняло сложившуюся ситуацию: приглашение исходило не столько от Эзопа, сколько от преследующего собственные неведомые цели Джозефа, но Илай почему-то великодушно решил об этой важной детали умолчать. Интерес погас, однако зажглось кое-что другое: Джозеф был не единственным охотником в этом помещении, и вид Сё Бианя, Мэри и Мичико, как ни в чем ни бывало болтающих друг с другом о каких-то мелочах, будто они все тут были старыми-добрыми друзьями, заставил Наиба тут же принять боевую стойку и одним резким движением достать из вшитого внутреннего кармана давно спрятанное на экстренный случай остро заточенное лезвие. Разве им было разрешено появляться на чужой территории? Беспокоился ли об этом Олетус вообще, учитывая, что Эзоп до сих пор каждую ночь ночевал на другой стороне особняка и не особо незаметно возвращался лишь под утро? Недоуменный долгий взгляд явно невраждебно настроенного Джозефа заставил Наиба почувствовать себя слегка неловко. – Господин Субедар, я поощряю вашу инициативность, но этим вы бумагу, мне кажется, должным образом порезать не выйдет. Пожалуйста, возьмите у госпожи Мичико пару ножниц и займите любое удобное для вас место, я сейчас передам пару листов. Вы имеете хоть примерное представление, как делаются бумажные гирлянды?

***

– Я же тебе говорил, вне игры охотники живут совсем обычной жизнью, как и мы, просто… у них все немножко по-другому. Я думал об этом и раньше, но... убедится в этом на собственном опыте сегодня, проведя с ними целый день, оказалось неожиданно приятно, не находишь? Они занимались рукоделием до самого вечера, пока по пустым коридорам особняка не разнесся громкий бой старинных громоздких часов, оповещающий о начале ужина. Кто-то, услышав о шумихе, присоединялся, кто-то уходил, сославшись на предстоящие матчи или запланированные дела, но рук определенно хватало, даже если пришедший позже сварливый Фан Вудзю постоянно отвлекал свою вторую половину от дела, а прискакавший в какой-то момент энергичный Робби переключил на себя часть внимания, периодически устраивая уже привычные для всех беспорядки – Джозеф явно остался доволен коллективной работой, и украшений оказалось достаточно много, чтобы разделить их между обеими сторонами. Наиб с самого начала упрямо не хотел признавать, что делает что-то подобное в первый раз в своей жизни, наносить урон собственной гордости, спрашивая советов у Кларка, не собирался, и тихо пыхтел, пытаясь поспевать за движениями молчаливого занятого Эзопа – до тех пор, пока Сё Биань не похлопал его по плечу, покачав головой, и полушепотом предложил медленно повторять за ним. Это было смущающе, и Наиб никогда просто так не доверился бы охотнику – но мужчина был спокойнее неба в безоблачную погоду и держался абсолютно непринужденно, не проявляя враждебности, будто они были хорошими знакомыми уже долгое время, объяснял достаточно тихо, чтобы не привлекать чужого внимания, и настолько понятно, что это стало бы очевидным даже для ребенка – даже для неусидчивого Робби, который в какой-то момент появился у него на коленях и заявил, что тоже хочет научиться. Они просидели за этим занятием до самого вечера, распрощавшись лишь тогда, когда пришло время ужинать, а теперь Илай сидел в комнате Субедара, счастливо уминая печенье с чаем, обговаривая с Наибом сегодняшний день – и его наглая самодовольная улыбка сама все говорила за себя. – Ты именно поэтому соврал, чтобы затащить меня туда? – Наиб беззлобно фыркает, когда Илай пожимает плечами, закатывая глаза, – ладно, возможно, ты прав насчет некоторых из них. Но, знаешь ли, с этим гребаным клоуном вы бы меня все равно даже под дулом пистолета за один стол не посадили! – И Мэри совсем не такая плохая, как ты о ней выразился пару дней назад, – Илай ничего не говорит по поводу мыслей о Джокере и упускает то самое нецензурное выражение, в сердцах произнесенное Наибом пару дней назад после матча, но физиономию корчит смешную – Субедар фыркает, шутливо пиная его по ноге. – Беру свои слова назад, Мэри, конечно, упрямая, но... довольно самобытная личность, – качает Наиб головой. – Но все равно, даже не вздумай брать с Эзопа пример! – А что, если захочу? – Илай смеется, подпирая лицо кулаком, и в теплом свете плавно раскачивающегося пламени свечи кажется, будто его щеки покраснели. Кларк снимает с рук перчатки, пряча их в небольшую набедренную сумку, и Наиб вместе с ним опускает взгляд на его левую руку – туда, где еще совсем недавно блестела тонкая аккуратная полоска серебра, считавшаяся его душевной клятвой. Наиб слышит чужой тяжелый вздох и не понимает, почему так по-эгоистичному чувствует небывалую легкость. Много кто в особняке знает, что у Илая есть невеста, но Наиб единственный, кому много ночей назад Илай открыл свой самый сокровенный секрет – когда Кларк, опьяненный печалью, уткнулся в его плечо лицом, когда чужие горячие слезы пропитывали его куртку, Наиб в благодарность за скупые слова утешения и шершавую ладонь на темных волосах услышал историю о том, по какой причине провидец вынужден был принять предложение Олетуса. Илай считал Гертруду особенной, ценил каждый миг, проведенный рядом с ней, и любил ее – с трепетом и нежностью, со всей душой, как любил бы родную по крови сестру, но никогда не смел испытывать жажды и страсти. Он не мог оставить ее в беде, не мог позволить ее близким погибнуть, и он не просил ничего взамен, но отец Гертруды, дышавший всю свою долгую жизнь торговлей, сделками и справедливыми контрактами, не мог оставить за собой столь крупный долг, особенно какому-то бедному сироте. И, лишенный всего своего имущества, он отдал единственное, что мог предложить – свою строптивую, своенравную дочь. Илай последовал зову письма не только в желании вновь обрести потерянное зрение – денежный приз, обещанный Олетусом, позволил бы ему забрать Гертруду из их родного края и отправиться туда, где никто и никогда не смел бы решать за них, как им поступать со своими жизнями. Поэтому он хранил свое кольцо как талисман, символ верности данному собой обещанию – не невесте, своей любимой некровной сестре. Но даже когда любовь к Гертруде наполняет его душу, его сердце пусто. Наиб знает, что Илай слеплен из совсем другого теста, нежели он сам; благословленный богами солнечный ребенок, он никогда не был способен откинуть все свои чувства, жить без привязанности, не желать любви в любых ее проявлениях – и если бы он не так боялся оступиться, снова ранить кого-то собственными благими намерениями, он давно бы отдал свое сердце тому, кто, по его мнению, был бы этого достоин. Илай, парадокс, одновременно искренне открыт и загадочно неприступен: он вежлив даже с самыми мерзопакостными личностями, зовет своими друзьями всех, кто хоть раз проявил к нему симпатию, всегда готов проявить внимание к кому угодно, выслушать, помочь – но не позволяет пересекать границы, наверняка умышленно принимает флирт за доброту и старается сохранять вежливую дистанцию в близости отношений – хотя, Наиб уверен, парочка их общих знакомых уже не один раз пытались пересечь ее. Наиб не знает, имеет ли сам желание пробовать. Илай стал его близким другом – самым близким за долгое, долгое время; говорливый, добродушный, но в нужное время невероятно наглый, он умеет вывести молчаливого Субедара на долгую увлекательную беседу. Наиб лучше кого-либо в этом доме знает простую истину: когда каждый чертов день своей жизни твои нервы накаляются до предела, невыносимо нужен человек, который будет оставаться рядом, на которого можно опереться, когда совсем невмоготу, и которому можно излить душу. Но таких друзей нельзя пускать слишком близко, нельзя позволять привязываться, ведь рано или поздно одного из них не станет – и тогда скорбь по утраченной родной душе убьет и второго. Наиб был научен горьким опытом – но Илай всегда шел напролом ведомыми лишь ему путями. Поэтому Илай продолжал сидеть у койки Наиба, когда его раненым возвращали с матчей, а Наиб по вечерам читал вместе с Илаем странные книжки и обсуждал темы, о которых никогда в жизни не задумывался. Поэтому они выходили поздними вечерами к крыльцу дома, и Илай выпускал Брук на ночную охоту, а Наиб медленно курил; поэтому иногда, обессиленные после долгих затянувшихся игр, они вваливались в одну и ту же комнату, и крепко засыпали на одной и той же постели. Поэтому Илай не хуже любого медицинского помощника научился перевязывать кровоточащие раны наемника, а Наиб – подавать руку, помогая провидцу в сложных одеждах неловко перелезть через окно или оброненные доски. Поэтому, чем больше времени водою утекало сквозь пальцы, тем ближе они становились друг другу. На ненавязчивости и цепкости, поддержке и препираниях, доверии и заботе строились их чудные отношения – больше, чем дружба, но любовь ли; останавливаться было поздно, менять курс подозрительно, обрывать все… жестоко. И безосновательно. Но, в конце концов, Наиб ведь лишь наемник? Хладнокровный человек, который берет на себя и свой клинок всю грязную работу, получая за нее не менее грязные деньги. А Илай, добрый, светлый Илай никогда не будет с тем, у кого столько тьмы в голове и руки по локоть в крови. – Знаешь, иногда… иногда я думаю, что мне стоило бы попытаться, – долгую задумчивую тишину вдруг снова прерывает хриплый голос Илая. Его губы трогает едва заметная ухмылка, когда он застенчиво разглаживает складки на собственной мантии, и в полутьме Наиб едва может разглядеть, коснулся ли легкий румянец его круглого лица. – Вот это откровение. Говоришь так, будто у тебя уже готов список кандидатов! – Наиб заставляет себя хохотнуть, хотя чувствует, как в горле пересыхает. – Не список, – неловко тянет Кларк, пожимая плечами, – но... да, пожалуй, есть в поместье кое-кто, кто заинтересовал меня. – Вера будет рада новым сплетням, – Наиб улыбается, глядя в чужие голубые глаза – и Илай снова их стыдливо опускает. Кем бы ни был этот предполагаемый "кое-кто", женщина или мужчина, охотник или выживший, Наиб всегда будет рад поддержать, выслушать Илая и поговорить о его теплых, светлых чувствах. Само собой, для начала этому «кое-кому» будет предстоять очень, очень серьезный разговор с самим Субедаром.

***

Илай покидает комнату Наиба, когда на часах уже далеко за полночь – ему легко на душе от осознания, что Субедару не запланировано на утро никаких матчей, но вот он сам, к сожалению, наверняка всю игру проспит, сидя на ракетном стуле. Его слегка передергивает от призрачных неприятных ощущений, но вдруг он чувствует весьма материальное прикосновение к собственным плечам – и с недостойным вскриком резко дергается в сторону, едва не спотыкаясь о собственную мантию, а затем спиной врезается в дверь своей комнаты. Всплеск адреналина резко уходит – этот смех он не перепутает ни с чьим другим. Он возвращает на нос едва не упавшие на пол очки, но даже без них различает знакомый яркий розовый капюшон – и, вернув себе зрение, задается вопросом, нужно ли было ему видеть эту полную ложного сожаления улыбочку на чужом лице. Илай любил и уважал мисс Гилман. Илай не любил и проклинал ее гадкое чувство юмора. – Доброй ночи тебе, Кларк, – нараспев выдает Фиона, приветственно кивая головой; ее глаза светятся от радости и – очевидно – от нескольких бокалов крепкого алкоголя. – Здравствуй, – тихо выдает Кларк, опуская плечи. День правда выдался долгим, он устал и предпочел бы как можно скорее снять очки, потереть болящие от напряжения глаза руками, а затем плюхнуться на кровать и крепко уснуть – и в этот план никаким боком не влезала внезапная беседа посреди коридора с захмелевшей подругой. – Я вот только-только от милой Тиши… мы весь вечер напролет занимались интересными магическими обрядами! Если ты хочешь знать, это правда было очень увлекательно, – Илай качает головой – он догадывается, какие магические обряды она имеет ввиду, и просить доказательств правдивости ее слов как-то не хочется. Пьяной Фиона слишком откровенна в своих изъяснениях, и Кларк честно не хочет, чтобы ей или ему потом было стыдно за этот разговор, поэтому он медленно поворачивает ручку двери в свою комнату, мысленно продумывая, как бы потактичнее с ней распрощаться. – А ты?.. нет. Дай угадаю. Был с Наибом, ведь так? Илай в который раз тяжело вздыхает, кивая, и Фиона хихикает. У нее приятный смех, легкий и милозвучный, но он не вызывает у него в груди такого же трепетания, как редкие, хриплые и глубокие смешки одного… конкретного человека. Почему-то мысли об этом посещают его лишь сейчас. Они с Фионой тесно дружат с тех самых пор, как Илай оказался в этом поместье – чудная даже по его космическим меркам, но невероятно добрая и открытая, она учила его всяким хитростям, которые можно было бы использовать в играх, иногда звала помедитировать вместе и постоянно рассказывала услышанные новости; они столько всего прошли вместе, еще до того, как мрачный неразговорчивый наемник стал для Илая верным другом Наибом, поэтому сейчас было странно осознавать, что чувства, которые он испытывал к ней, яркой и чарующей, были… менее волнующими, чем те, что вызывал, казалось бы, куда более прозаичный Субедар. – Знаешь, ты бы перестал мучать всем этим. И его, и себя, – Фиона произносит это, и с каждым словом ее веселая улыбка растворяется в мягкой печали. Она теребит цепочку на своем поясе, не спуская с Илая глаз, и он не знает, что должен ей ответить. – Я не понимаю, о чем ты, – недовольно отвечает он, морщась на то, так тускнеет ее взгляд в пелене задумчивости. Гилман пальцами потирает подбородок, качая головой. – И… если бы что-то действительно случилось, я не позволил бы Наибу страдать – ни по моей, ни по чьей-либо вине, понятно? Уголки рта Фионы слегка приподнимаются, но тень прежней улыбки едва можно разобрать, когда она прикусывает губу. Она кладет руку на плечо Илая, глядя в его полные решимости усталые глаза, фыркает и резким, неуловимым движением щелкает пальцами по лбу – Кларк потирает ушиб, шипя, Гилман складывается пополам от заливистого смеха. Дверь напротив открывается, и усталый вид Луки, за плечом которого убийственно сверкают глаза Вальдена, заставляет ее мигом утихнуть. Дверь закрывается, и повисшая тишина почему-то неприятным звоном режет Илаю по слуху. – Все ты понимаешь, глупышка, – ухмыляется она, раскачиваясь на каблуках. Кларк осторожно берет ее за локоть – он уверен, Гилман не в том состоянии, чтобы в случае чего удержаться на ногах и не грохнуться на пол, а Илай, во-первых, не хочет, чтобы она каким-либо образом травмировалась, а во-вторых уверен, что после подобного Эдгар их точно прикончит. – Просто твои красивенькие глазки смотрят в будущее, а настоящего даже у себя под носом не замечают, хотя оно так очевидно. – Очевидно кому? – он недоуменно выгибает бровь, и Фиона делает странный широкий жест рукой. – Всем в этом особняке, я думаю, – она театрально вздыхает. – Ну, кроме тебя и еще одной хорошо знакомой нам обоим милашки. Но! – ее тонкий пальчик с длинным накращенным ногтем утыкается ему в кончик носа и останавливает Илая на полувздохе до едкого комментария. – Я не дам больше никаких подсказок, потому что ты уже взрослый, а взрослым людям к понимаю таких вещей нужно приходить самим. Вот так. Сладких снов тебе, мой хороший. Она мажет ему губами по щеке и в два счета, словно со своим верным телепортом, исчезает за поворотом, оставляя Илая наедине с самим собой, с красным следом помады на лице и полным беспорядком в голове. Он отпирает дверь собственной комнаты, с возмущенным фырканьем стирая с кожи маслянистый отпечаток. Эту ночь вплоть до рассветной зари Илай Кларк вместо здорового сна полностью посвящает размышлениям.