Имя бога смерти

      — Ты слышал легенду о Боге Смерти? — осторожно присев на край, с лукавой улыбкой спросил Сан. Он знал о том, что Сонхва ничего не слышал, и ответа на самом деле не ждал, поэтому, погодя немного, продолжил сам: — Это легенда о том, почему богу смерти нельзя влюбляться.       Сонхва выгнул бровь, уже представив себе заполненный длинным рассказом вечер, и придвинулся немного ближе, но Сан вместо увлекательной истории, всё так же хитро улыбаясь, лишь потрепал его по голове. Такой расклад Сонхва совершенно не нравился, и он требовательно «боднул» Сана в плечо. В ответ Сан вздрогнул и отвёл взгляд на тлеющий ноябрь за окном.       — Богу смерти нельзя любить, потому что всё живое погибает от его прикосновений. А загробной жизни и нет так-то.       Почувствовав себя абсолютно обманутым, Сонхва ещё раз, уже настойчивей, толкнул головой Сана. Ему нужна была легенда! А не присказка к ней и не мораль.       Обычно Сан рассказывал что-то поистине большое, увлекательное и редкое — тех историй, что лились из уст этого парня, не прочесть было в книгах о мифах и не узнать у взрослых. Последние только покачивали головой на пересказы Сонхва и говорили поменьше придумывать. Но ведь это Сан придумывал, Сан! Усаживался на кровати Сонхва или даже ложился с ним рядом, прятал руки в бездонных рукавах своей чёрной накидки и открывал удивительные тайны о богах.       Больше всего Сонхва, конечно, нравилось слушать о ратных подвигах и усилиях духа, но и историями о любви он не брезговал — Сан всё будто рисовал словами в его воображении, оживляя и богов, и монстров, и скромных, почти случайно забредших в истории нетленных людей. А теперь вот почти готова была легенда о боге смерти! Самом Боге Смерти — великом и, говорят, ужасающем порождении тьмы, сердцу которого неведомы чувства.       Сонхва не верил, что у Сана нет настоящей истории вместо этого огрызка в одну фразу, и потому почти обиженно ждал, когда всё будет рассказано как следует. Но Сан молчал, улыбался, уже не глядя ни в окно, ни на Сонхва, и ничего не спешил исправлять.       — Ну и? — терпение у Сонхва было не бесконечное, тем более если это было что-то, касающееся Сана. Мягкого, как снежное покрывало, холодного, как скользкий предрассветный туман, и недоступного, как те звёзды, Сана.       Если бы Сонхва только мог, он бы тянулся к нему, как светлячок к лампе, обнимал, как влюблённая кошка, что льнёт к половинке, и провожал взглядом каждый его вздох — настолько был Сан удивительный. И настолько же далёкий — не разрешал ни прикасаться к себе, ни смотреть слишком долго, ни даже думать. Он и истории рассказывал только затем, чтобы отводить от себя внимание вымышленными мирами. Правда, Сонхва всё равно и смотрел, и трогал, и тем более думал, но против, кажется, никто вслух не высказывался.       — Разве тебе этого мало?       — Конечно! — У Сонхва не было уже друзей, кроме Сана, которым можно было бы рассказать потом легенду о Боге Смерти, но хотя бы самому её можно было узнать, верно? Наверняка кто-то страшный и сильный запретил богу влюбляться, наслал на него проклятие и превратил в вестника несчастий.       Почти во всех рассказах Сана никто не был тем, кем казался изначально, и раз уж «Бог Смерти» звучало так ужасно и наводило хтонический ужас на всех, то и он почти наверняка был славным малым. Или не малым.       — Странно, это действительно всё, что я хотел рассказать сегодня.       — Это нечестно! — Сонхва переполз так, чтобы оказаться строго напротив Сана и перекрыть ему наконец обзор на что-либо другое, кроме себя самого. Должно было сработать, верно? — Откуда бог узнал, что не может любить? Почему погибает? Как это исправить? Куда, если не в иной мир, отправляются души?!       — Потому что уже влюблялся, — посмотрев, как Сонхва и планировал, ему в глаза, ответил Сан и вновь улыбнулся. — Увидел какого-то славного человека, влюбился и убил… Разве не логично?       — Не очень. — Сонхва буквально боролся с самим собой, отговаривая себя от идеи сесть Сану на колени, чтобы он точно не смел отвлекаться. — Не похоже, чтобы ты мне вообще что-то планировал сегодня рассказывать!       Сан опустил голову, взглянув исподлобья, и напряжённо хихикнул.       — Ты меня раскусил. Сегодня я просто хотел тебя предупредить.       — Предупредить? — А вот это уже было интересно и ново! — О чём?       — О том, что в Бога Смерти тоже не стоит влюбляться, Сонхва. Это не закончится ничем хорошим…       — О, хорошо. Я подумаю об этом, когда буду на волосок от смерти! — Сонхва почувствовал укол, средний между разочарованием и злостью — он этого бога знать не знал! И даже если тот был настоящим красавчиком, Сонхва всё равно не думал в него влюбляться даже под страхом небытия или… небытия.       Возможно, он пока не до конца себе в этом признавался, но до самой смерти был готов любить скорее Сана, чем какого-нибудь бога. Даже самого страшного и великого.       — Возможно, он уже ближе, чем ты думаешь. — Теперь Сан предупреждающе вскинул бровь и мягким скольжением по простыням отстранился от Сонхва. — И едва ли он думает тебя забирать, захочешь ты этого или нет.       — Нет уж! — прекращая движения Сана крепкой хваткой на его накидке, раздражённо вскрикнул Сонхва, наверняка разбудив мать. — Рассказывай легенду как положено, или я этого «близкого» Бога Смерти сам найду и поцелую!       Чтобы исчезнуть.       В глазах Сана отразился страх, более яркий и искренний, чем у всех, упоминавших бога при Сонхва до сих пор, и он потянул на себя край одежды.       Но Сонхва не собирался теперь сдаваться и потому ещё крепче стал сжимать ткань, вынуждая Сана ощутимо напрягаться в попытках освободиться.       Эта чёртова история, сколь бы грустна она ни была — а по взгляду Сана именно о её трагичности Сонхва и подумал, — должна была быть рассказана. Здесь и сейчас.       — Хорошо, хорошо… — какое-то время погодя, когда в коридоре уже стихли шаги проснувшейся из-за Сонхва родни, уверил Сан. — Я расскажу тебе легенду о полюбившем Боге Смерти.       Чувствуя, что теперь всё верно, Сонхва улыбнулся и отпустил подол накидки, тут же забираясь под одеяло. Сан замечательно рассказывал именно на ночь и буквально баюкал сладостью своего голоса.       — Когда-то давно, когда имя Бога Смерти ещё не было никому известно, жил юноша, не боявшийся умереть. Он был отчаянным, ярким, смелым… Все, кто его знал, верили, что ему под силу одолеть любую гору, переплыть любую реку — даже спуститься в жерло вулкана, думали люди, ему было бы по плечу. И однажды он так и задумал — забраться на самую высокую гору, под снежной шапкой которой дремал вулкан, и вернуться с горстью божественного воздуха обратно. Они тогда, знаешь ли, верили, что боги живут на небесах и дышат каким-то особым эфиром¹.       Как-то Сан рассказывал историю о продавце воздуха, который собирал в баночки пыль и убеждал всех, что это делает богов бессмертными. Всего пять золотых слитков — и секрет вечной жизни твой, только успей вдохнуть, пока не растворилось.       Сонхва помнил про того человека и потому согласно закивал — он понял, что Сан имел в виду, рассказывая про священный воздух.       — Все друзья, родные, простые прохожие, что встречали его на пути, пророчили ему лёгкий подъём и просили поделиться глотком, если что… — Сан замер, подозрительно громко затянулся запахом чужой комнаты и, кажется, смахнул движением руки слезу.       — Из всех, кто его знал, не верил в успех лишь Бог Смерти, давно живший на той горе и знавший, как много людей успело разбиться, упав с вершины. Он и богом-то тогда не был — предком пустоты, вечно живущим хозяином безымянной горы. И таким его потому никто тогда и не знал… Он не был ни богом, ни вестником, но был рождён одиноким и одиноким же вынужден жить. Его пристанище несло смерть без его участия, и оттого его прикосновение было опасно — будто сердце страшной горы проглатывает тебя.       Вздрогнув от пробежавших мурашек, Сонхва тем не менее улыбнулся — он знал, он верил, что Сан не подведёт и расскажет ни на что не похожую легенду о неправильно понятом боге. Как и всегда. И стоило так ломаться?       — Однако юноша не знал ни о дурной славе горы, ни о её хозяине и просто шёл. Поначалу дорога его была легка, но чем дальше он продвигался, тем хуже его слушались ноги, тем быстрее замерзало тело, тем труднее ему становилось дышать. «Это божественный воздух, я уже близко», — убеждал он себя вслух, вызывал улыбку у Бога Смерти и всё усерднее продолжал путь. Глядя на его старания и до сих пор не утихающий оптимизм, бог решил помочь ему и, притворившись таким же юношей, «догнал» на одном из привалов. Он поделился с парнем одеждой, которую на горе оставили предыдущие путники, рассказал о самых проторенных стёжках, по которым успели взойти — но не вернуться — другие, пригреть у разведённого костра. Юноша приглянулся хозяину, а «таинственный спутник» приглянулся юноше, и своё восхождение они продолжили вместе. Уён — так звали юношу — получал любую посильную помощь в обмен лишь на обещание не прикасаться. Хозяин горы ему наврал, что не любил тепла чужого тела, хотя на самом деле его даже не знал, и Уён понимающе избегал близости.       Совсем задрожавшим голосом Сан коротко посмеялся — Сонхва впервые помнил, чтобы он так нелепо прерывал такие печальные истории, — и спрятал лицо за рукавами накидки. Он сделал паузу, похожую на немую истерику, и так же резко её окончил, встряхнув головой и улыбнувшись с облегчением. Перевёл взгляд на Сонхва и улыбнулся вновь, уже теплей и роднее.       — Бог Смерти… Тогда ещё будущий Бог Смерти сделал всё, чтобы помочь юноше взойти на пик, но было что-то, чего он исправить был не в силах, — мутнеющих мыслей «своего» человека. Уён с каждым проведённым на высоте часом всё больше бредил, всё чаще сбивался с тропы и всё реже слушал советы. «Ты хочешь меня сбить», «твои слова слишком подозрительные», «ты не хочешь мне помогать», «ты не понимаешь», — говорил он всякий новый раз, а бог оправдывался, убеждал, что Уён стал для него очень важен, и молил вернуться с крутых склонов вниз, чтобы прояснить рассудок… Но вместо того, чтобы спуститься по той же стёжке, Уён дальше и дальше уходил в вышину. И всё дальше от пути, указанного Са… хозяином той горы.       Сонхва вдруг показалось, что уже теперь он знал окончание этой истории — Уён кинется на бога смерти, они, страдая, умрут в объятьях друг друга, и бог переродится — в закромах у Сана встречалась похожая история, пусть и менее грустная (потому что в ней не было ни слова о том, что загробного мира не существует и влюблённые никогда не встретятся).       А зная предположительный конец, уже не так хотелось спать — слушать Сана, безусловно, всегда было превыше всего, но засыпать, пытаясь предугадать финал, разве не было увлекательнее?       И всё же в этой легенде было что-то, обычно Сану не свойственное — эмоции. Все свои выдумки и додумки он рассказывал тихим, совершенно покойным тоном, никогда не снисходя до слёз и волнений. Однако эта внезапная чувственность — уж это Сонхва мог признать! — лишь была Сану на руку: он становился ещё более мягким, нежным и живым. Почти умоляющим о том, чтобы его уложили рядом, накрыли согревшимся одеялом и обняли. Таким невозможно нуждавшимся в том, чтобы Сонхва в него влюбился немедля.       — Я знаю, о чём ты подумал, — бросив очередной хитрый взгляд, уверил Сан. — Эта история не похожа на те, что я рассказывал раньше.       — Почему? Разве?       — Когда-нибудь я рассказывал тебе одинаковые легенды? — Нет, безусловно. Но с другой стороны, он именно эту рассказывать и не хотел — не потому ли, что она на что-то похожа?       — Или потому, что её не люблю.       Сонхва не стал вдаваться в подробности того, как Сан прочёл его мысли, и вскинул бровь.       — Мне так не показалось, рассказываешь захватывающе.       — Не хочу, чтобы она оставила у тебя те же грустные мысли, что у меня, — закрытая тканью ладонь похлопала Сонхва по коленке сквозь одеяло. — Ведь сегодня я приходил тебя не укачивать, а предупреждать, не так ли?       — Бог Смерти придёт по мою душу? — решив подыграть внезапно вернувшейся к исходному беседе, спросил Сонхва и наклонился к Сану поближе. — Я так похож на Уёна? Я так близко живу к горе?       — Боюсь, с Уёном ты как Луна и Солнце. Да и горы той давно уже нет.       — Прямо совсем нет? — Сан кивнул.       — Если бы ты не перебивал своими глупыми мыслями, мы бы как раз закончили уже эту историю.       — Эта история грустная, и в ней исчезает целая гора — ладно, признаю, таких ты ещё не рассказывал. Ну так что там?       Сан вздохнул, перебрался к Сонхва поближе — теперь их отделял лишь приподнятый край одеяла, — и положил руки под голову. Обычно это значило, что он уже якобы устал говорить и продолжения в ближайшие пару минут ждать не стоит.       Но Сонхва до сих пор был свеж на воспоминания того, как тяжело эта история вытягивалась из Сана, и боялся, что вовсе ничего не дождётся, а потому взял на себя смелость опять толкнуть его головой. Сан снисходительно засмеялся и кивнул.       — В один из десятка раз, когда Уён сбивался с пути, он оступился на крутом обрыве и только чудом не улетел вниз, успев схватиться за край скалы. Он повис на краю пропасти и взмолил спутника отбросить свою нелюбовь, чтобы спасти чужую жизнь… Стал говорить о том, как раскаивается в своём неверии, и о том, что спутник стал ему дорог и, если они оба выживут сейчас, он никогда не прикоснётся к нему, будет восхищаться издалека и лелеять. А спутник смотрел будто чужим взглядом и на самом деле лишь думал о том, какую смерть он теперь в силах подарить Уёну: дождавшись падения с его же собственной горы или протянув руку и убив попыткой спасти.       — И он выбрал второе?       — Да.       — Так он поэтому — Бог Смерти? Потому что сам убил своего возлюбленного, верно? Оставил бы его у обрыва, рассказал бы правду… Уён мог бы спастись.       — Хорошая версия, — улыбнувшись до ямочек на щеках, согласился Сан. — Наверняка ему так и стоило поступить. Однако он протянул руку, чтобы успеть коснуться Уёна до тех пор, пока тот не исчез навсегда. После смерти нет загробного мира, и хозяин горы это знал, потому что немало душ успел проводить в никуда. Даже с того самого обрыва уже не раз падали люди. Поэтому он попрощался с Уёном так.       — Звучит действительно не так, как в других историях… обречённо.       — Да… Ты ещё помнишь, ради чего юноша поднимался в гору?       — Эфир?       Сан одобрительно кивнул и почти шёпотом произнёс: «Поэтому, протянув человеку руку, хозяин горы его поцеловал, якобы обещая, что передаёт священный воздух, который убережёт Уёна от смерти. И толкнул с горы».       Сонхва всё расслышал, но, не поверив ушам, подскочил в кровати. Он буквально до последнего верил, что одинокий и не знавший ранее любви бог милостив, пусть и несчастен, а он — убийца и лжец.       Такого быть не могло, Сонхва отказывался верить.       Но Сан будто только этой версией и был удовлетворён — легко и мягко улыбался, прикрыв глаза, и слегка покачивал ногой в такт неизвестно какой играющей в голове мелодии. Едва ли он насвистывал панихиду по Уёну.       — Если… — сбитый с толку его странной реакцией, застопорился с мыслями Сонхва. — Если Уён так и закончил, как же хозяин горы стал полноценным Богом Смерти и что случилось с его горой?       — Попрощавшись с любимым, он уничтожил собственную гору, полагая, что в ней корень его проблем, а заодно и источник жизни.       — Но…       — Он бессмертен. Он думал, что был воплощением горы, но всё было точно наоборот — гора была его отражением, и уничтожив её, он всего лишь освободил свои тело и душу.       — Теперь он ни к чему не привязан и просто ходит, продолжая сеять смерть?       — Кто знает, возможно, теперь он привязался к какому-нибудь другому человеку.       Не давая над собой нависнуть ещё плотнее, Сан юркнул вбок и почти скатился с кровати. Затем нормально встал, отряхнулся и надел капюшон.       За окнами почти светало.       Он улыбнулся Сонхва напоследок и, ещё раз предупредив о Боге Смерти, покинул комнату. Сонхва проводил его взглядом, в котором уже скопилось усталости на целые сутки сна вперёд, и откинулся на подушку.       Никто не знал имени Бога Смерти, потому что у горы, из которой он появился, не было названия.       Прямо как у Сана.       Никто не знал имени Бога Смерти, потому что не верил в то, что его могли звать Горой.       Сонхва улыбнулся, довольный своими догадками, и спрятал улыбку в краешке одеяла.       — Спокойной ночи, Сан. Спокойной ночи, мой безымянный Бог.