Коснуться

      Рю Тэри казалась Чонгуку страшно красивой, жутко хорошенькой, до ужаса миленькой и невероятно привлекательной. Похожей на волчок — такой же быстрой и неугомонной. Вечно крутилась и вертелась, вечно что-то делала, вечно рассыпалась в улыбках и объяснениях, а ещё никогда и никому не отказывала в помощи. Маленькая, хрупкая и яркая — она как-то сама собой всегда бросалась в глаза, привлекала внимание громким смехом и сиянием в прищуренных глазах. Чонгук просто физически не смог отвести от неё взгляда, попав однажды и словно бы навсегда.       Тэри относилась к тому типу людей, у которых всегда и всё было хорошо. Кажется, она никогда ни на кого не обижалась, не злилась, не требовала многого, была одинаково хороша в учёбе и в спорте, занимала первые места в списках по успеваемости, а ещё умудрялась широко улыбаться, позволяя юбке задираться опасно высоко, и громко кричала вместе с толпой остальных девушек, которые чирлидинг любили явно больше всего остального.       Чонгук, откровенно говоря, вот таких людей страшно ненавидел. У них, кажется, в жизни проблем не было совсем, они жили в своём тупом мире с кучей пони, которые срали бабочками, и парень лишь скептично глядел на них, ногой отталкиваясь от своей парты и качаясь на стуле. Он правда ненавидел тот факт, что по стечению однозначно тупейших обстоятельств учиться в старшей школе был вынужден именно с такими ребятами. А Тэри, ко всему прочему, была ещё и главной заводилой. Так что и раздражала больше всех остальных.       Правда, не то чтобы особенно долго.       Чонгук до сих пор не знал, когда вдруг посмотрел на неё и увидел не раздражающий своим оптимизмом фактор, а привлекательную девушку. Быть может, когда она вдруг налетела из-за угла, извинилась, рассыпав вокруг какие-то распечатки, но только улыбнулась, присела на корточки и начала сгребать их в кучу. Чонгук тогда помог, поймав на себе крайне удивлённый взгляд, однако так и не понял, зачем это сделал. Или — кто знает — когда они оказались под навесом одного дома, пытаясь спрятаться от дождя, и впервые друг с другом заговорили. Или когда Тэри вдруг схватила его за рукав пиджака, появившись словно бы из ниоткуда, и прижала палец к губам, многозначительно кивнув за угол — ровно туда, где его поджидали те самые парни, с которыми он не до конца разрешил дела предыдущим вечером.       Чонгук, однако, понимал, что самый апогей наступил в момент, когда, спустя месяц, он самым настоящим образом отбил её у этих же подонков. Тэри была не то чтобы особенно рада такому повороту, хмурилась и очаровательно дула губы, однако всё равно обрабатывала ссадины на лице и руках. А Чонгук недовольно шипел и кривился, пытаясь сдержать довольную улыбку. Потому что больно не было совсем, но было невероятно приятно, когда девушка пугалась и начинала осторожно дуть на пострадавшие места.       — Не понимаю, зачем вообще вожусь с таким хулиганом.       — А я не понимаю, зачем общаюсь с заучкой, — хмыкнул он в ответ.       Тэри обиженно пихнула в плечо, нахмурившись, а Чонгук подумал, что невероятно сильно хотел бы поцеловать её — особенно сейчас, когда, сидя на тумбе, был почти такого же роста, и красивое лицо находилось прямо перед его собственным. Рю Тэри вообще хотелось коснуться неимоверно сильно, но он лишь сжимал кулаки, спрятанные в карманах брюк, и убеждал самого себя в том, что она была достойна намного большего, чем он сам.       У Чонгука, в конце концов, тоже были девушки, которым он нравился. Они не были похожи на Тэри или других одноклассниц, которые скорее бы удавились, чем связались с парнем, про которого ходило столько глупых слухов. Но Чонгуку было стыдно признаться даже самому себе в том, что не в Тэри дело, а в нём. Что он знал, что такая, как она, никогда взаимностью такому, как он, не ответит. А потому продолжал молчать. Только улыбался, когда девушка снова и снова оказывалась рядом, и сжимал ладони в кулаки, умоляя себя не распускать руки. Но Тэри, словно бы назло, словно бы глупый мотылёк из старых поэм, летела на огонь, хлопала по груди, хватала за локоть, таскала за собой, и клала голову на плечо, явно не понимая, как сильно Чонгуку хотелось коснуться её в ответ.       — Слушай, — вздохнул он однажды, когда Тэри, откинув в стороны помпоны, с широкой улыбкой направилась в его сторону, услышав свисток, объявивший на тренировке перерыв, — тебе правда обязательно заниматься этим?       Ему, на самом деле, это жутко нравилось: Тэри была пластичной, яркой, заметной, словно бы созданной для роли капитана команды, а чёртова форма едва ли оставляла простор разыгравшемуся воображению. Однако проблема была как раз в том, что делиться такой девушкой не хотелось больше ни с кем.       — Ты о чём?       — Обо всём об этом, — неясно махнул рукой Чонгук. — Учёба, чирлидинг, куча мероприятий и фестивалей… Это правда необходимо?       — Прости, — вдруг поджала она губы и вздохнула. — Тебе не обязательно всегда ждать меня. Я понимаю, что это тяготит.       Парень едва не зарычал от негодования и зарылся пальцами в волосы, чувствуя, что ещё немного — и он обязательно сорвётся да выложит всё напрямую. А потом уже будь что будет — плевать, даже если Тэри никогда с ним больше не заговорит.       — Как же с тобой сложно.       — Ты, знаешь ли, тоже не квадратное уравнение, — хмыкнула девушка в ответ, скрестив на груди руки, а Чонгук не смог сдержать улыбки.       Он с каждым днём, кажется, влюблялся всё больше и больше, а она взлетала всё выше и выше, становясь почти недостижимой.       Сидя на уроке литературы и в очередной раз скучая невероятно сильно, слушая зануду-учителя, Чонгук думал, что они были совсем как те самые ласточка и ворон, о которых тот монотонно читал поэму. Парень мысленно называл ворона идиотом, раз тот позарился на абсолютно не подходящую ему ласточку, а потом, после уроков, едва удержал себя на месте, когда Тэри мечтательно улыбнулась и протянула:       — Но разве это не романтично? Любовь не была безответной — это ли не самое главное?       — Закончилось всё так себе. Так что какая разница?       — Разве только это имеет значение? — спросила она, смотря куда-то вдаль, а затем привычно положила голову на его плечо. — Когда ты покупаешь шоколад, разве думаешь о том, что будет, когда он закончится? Ты просто ешь его, наслаждаясь и получая удовольствие. Можешь взгрустнуть немного, когда поймёшь, что осталась только одна долька, но будешь счастлив от того, что было до неё. Разве значение имеет только начало или только конец? Как по мне, какими бы они ни были, важно само содержание.       Чонгук в тот день впервые позволил себе коснуться её — вытянул из кармана ладонь, незаметно вытер о штанину школьных брюк, стесняясь того, что та была страшно мокрой, и несмело нашёл пальцами чужую руку. Тэри чуть вздрогнула, но не отпрянула, и парень заскользил дальше, обнимая ладошку своей и переплетая чуть дрожащие пальцы между собой. Это показалось правильным и уместным, а девушка, мило раскрасневшаяся и спрятавшая лицо в его плече, даже красивее обычного.       Они не признавались друг другу в любви, не говорили громких слов, не позволяли лишнего, находя в себе силы лишь смущаться почти зеркально, отводить взгляды и несдержанно улыбаться. Было хорошо рядом и правильно, так что никакого значения не имели ни мнение окружающих, ни слухи, какими полнилась округа, ни осуждающие взгляды друзей и бывших товарищей. Они не встречались — лишь были опорой и поддержкой, а ещё почти наверняка одинаково сильно боялись сделать шаг навстречу, чтобы внести в отношения ясность.       Чонгук уверил себя, что обязательно признается в чувствах на выпускном. Пообещал, что расскажет всё то, что испытывал давно и сильно, и даже умудрился испортить целую тетрадь, репетируя текст признания на бумаге и нещадно вырывая лист за листом, оставаясь недовольным. Он действительно был морально к этому готов, действительно находился в нетерпении, высиживая положенное время на торжественной части, а сам не сводил взгляда с Тэри, сидящей на пару рядов впереди.       Они договорились встретиться на заднем дворе школы — ровно под тем деревом, где просидели вместе все те семестры, что были действительно неразлучны. Чонгук, правда, жалел, что первые два года старшей школы потратил на одно только глупое раздражение в её сторону, но благодарен был тому случаю, который позволил однажды заговорить, наплевав на образы и статусы.       В тот день он чувствовал, что почти летел, чувствовал, что готов был смеяться, как глупая младшеклассница, и размахивать рюкзаком, крутясь во все стороны. А потом вдруг наткнулся на строгий взгляд отца и ощутил, как странно дёрнулось сердце, почувствовавшее неладное. Мама обнимала со слезами на глазах, гладила по волосам и благодарила за то, что он смог окончить старшую школу, хотя и начал учёбу крайне отвратительно. А Чонгук думал, что благодарить надо было одну лишь Рю Тэри, и сжимал губы, глядя прямо на родителя, который, кажется, не был настроен благосклонно. Отец в итоге лишь скупо пожал руку, похлопал по плечу, коротко прижав к себе, а потом ошарашил, проговорив:       — Призыв через месяц, в мае. Я уже договорился обо всём, так что, думаю, поздравить тебя можно и с этим.       Мама в тот же момент снова бросилась обнимать, и Чонгук даже смог стиснуть её в ответ, пока чувствовал, что всё внутри рушилось, а выстроенные воздушные замки падали один за одним. Он отлично знал, что его ждёт армия — не видел иного с самого детства — однако и предположить не мог, что отец решит отправить служить вот так сразу и быстро, не посоветовавшись даже с ним самим. А ещё совершенно не знал, как сможет сообщить об этом Тэри. Той самой Рю Тэри, в которую был страшно влюблён и которая казалась теперь недостижимой ещё более, чем раньше. По крайней мере, не когда он два года обязан был провести на срочной службе. Чонгук не хотел для неё того, что видел в глазах матери каждый раз, когда отец пропадал в командировках, а ещё не имел права заставлять ждать.       И именно по этой причине вновь не нашёл в себе сил сказать то, чего так сильно желал. И именно по этой причине, наверное, в глазах у неё стояли слёзы.

***

      Чонгук с тех пор — с той самой странной встречи под деревом на заднем дворе школы — не видел Тэри ни разу. Сначала не имел возможности, пропав сразу и резко на два года, а затем не смог найти ни саму девушку, ни родителей, когда, едва не задыхаясь от быстрого бега, остановился перед домом, где когда-то жила знакомая семья.       — Так они погибли, — сказала ему соседка, не заметив, кажется, как расширились от удивления его глаза. — Я сама не видела, но, говорят, авария была страшная.       — Все?       Голос сел буквально за секунду, а губы задрожали словно сами собой.       — Что — все?       — Все погибли? — выдавил он из себя, а соседка отмахнулась так, будто всё это было совершенно неважно.       — Девчонка-то их живая, — Чонгук едва не выдохнул с облегчением, а потом почувствовал, как сердце упало куда-то вниз: — Она, правда, уехала. Куда — уж не знаю. Почти два года прошло, что уж тут ворошить.       Парень сглотнул, ощущая, как в очередной раз рушилась под ногами земля, как трескались и расходились плиты, заставляя медленно умирать внутри, и лишь молча поклонился женщине, а затем поспешил уйти. Всё это в голове просто не укладывалось, хотелось вцепиться в волосы пальцами и оттянуть их. Да только они, всё ещё путём не отросшие после срочной службы, скорее бы укололи своим ёжиком.       Он затем снова и снова пытался найти Тэри — сам, правда, точно не зная, зачем и для чего. Чонгук понимал, что у них двоих жизни теперь были абсолютно разные, не переплетённые и даже не смежные, и что у неё наверняка был другой парень, раз уж у него — другие девушки. И всё равно думал иногда о глупом, вспоминал мягкую улыбку и крошечные тёплые руки, а ещё не упускал случая, встречаясь иногда с бывшими одноклассниками, спросить, не знает ли кто что-нибудь о Рю Тэри. Однако она словно бы просто бесследно испарилась, и Чонгук действительно отпустил. Полностью ушёл в одну только службу — совсем так, как хотел того отец с самого его рождения.       Он мотался из командировки в командировку, радовался всякой возможности отвлечься в редких — иногда — операциях, сосредотачиваясь на одном только деле, а ещё отрывался по полной в увольнениях, закатывая пьяные вечеринки и насмехаясь над теми сослуживцами, которые торопились домой.       — Да оставайся ты, Юнхо, — едва ворочал Чонгук языком, перебрасывая руку через плечо парня, очень быстро ставшего настоящим другом, — никуда твоя жена не денется.       — Я не только к ней, я ещё к сыну, — фыркал тот недовольно. — Не могу позволить, чтобы она была одна. Беременность — это тебе не шутки.       — Подкаблучник! — обиженно кидал ему в спину Чонгук, но друг только весело отмахивался и кричал в ответ:       — Когда-нибудь сам меня поймёшь!       Только вот он всё никак не понимал: ни через месяц, ни через два, когда большинство девушек как-то случайно и словно бы сами собой начали сливаться в одно лицо, ни через три.       А ещё через полгода Юнхо погиб. Как погибло слишком много других парней. И Чонгук впервые за очень долгое время плакал навзрыд, не зная до конца, в чем было дело: в том, что не хотел оказаться одним из немногих выживших, или в том, что лучший друг так и не успел встретиться со своим новорождённым сыном.       — Ты его самый близкий товарищ, — сказал старший сержант Ким, сжав плечо.       — Я не знал его семью, — покачал головой Чонгук, всячески пытаясь отвертеться от ответственности. — Я не смогу сказать им. Его жена едва только родила ему сына… Как я… Нет, — снова замотал он головой, — я не смогу. Я не смогу.       И Чонгук до сих пор иногда действительно «не мог»: не мог молодым совсем парням позволять кидаться в самую гущу, не мог проснуться от кошмаров, преследующих его, не мог до конца прийти в себя, снова и снова возвращаясь и морально, и физически к тому, что было пройдено, но что ещё осталось, и до сих пор не мог понять Юнхо, который умирал у него на руках, а Чонгук готов был орать во всю глотку, потому что ничего не выходило. Друг лишь смотрел на него, как блаженный идиот, а он кричал, умоляя того не сдаваться, и растирал по лицу слёзы, которые не останавливались и продолжали течь.       Чонгук зато искренне радовался и даже находил в себе силы улыбаться, когда в марте каждого года просил отпуск и получал его, чтобы оказаться затем у колумбария и усмехнуться заговорщически, глядя прямо в глаза Юнхо, что смотрел на него с фотографии в рамке. Вечно весь такой аккуратный и ухоженный, с лучистыми глазами, с щепетильно выглаженной любимой женой формой и навсегда оставшийся двадцатидвухлетним капралом, который был словно бы гласом разума для Чонгука.       Он приходил сюда снова и снова, раз за разом все четыре года бесстрашно встречаясь с его взглядом и виня себя в том, что ушёл не сам, а позволил сделать это другу, у которого, в отличие от него, было всё. Чонгук чувствовал иногда страшную необходимость в алкоголе, а потом словно бы ощущал, как сжимал плечо оказывающийся рядом Юнхо, и наваждение проходило. Только за все эти невыносимо долгие четыре года, за все эти тянущиеся, будучи совершенно одинаковыми, месяцы и дни, он ни разу не встречал ту, перед кем виноват был более всего остального.       Они увиделись лишь на пятый год, и Чонгук в тот миг подумал, что готов, пожалуй, умереть прямо на месте — от простого лишь разрыва сердца. Ему показалось, что это будет правильно, потому что вина столь сильно надавила на плечи, что захотелось прямо сейчас выблевать все свои внутренности, не отводя взгляда от красивой молодой женщины, что подала цветы маленькому совсем мальчишке, а тот возложил их на подходящее место и, подняв голову, проговорил, чуть шепелявя:       — Надеюсь, что тебе очень тепло под одеялом из облачков, папа. Мама говорит, что я должен хорошо кушать, чтобы быть сильным, так что ты тоже должен много есть, и тогда тебе не будет холодно даже весной.       Парнишка забавно качнул головой и снова подскочил к матери, сжав в ладони её руку и улыбнувшись широко и страшно знакомо — так, что у Чонгука снова заболело сердце. Он взгляда не сводил с жены Юнхо, а она не могла отвести глаз в ответ. И мужчине подумалось, что настолько плохо всё вряд ли могло быть.       Ведь Чонгук помнил Тэри абсолютно другой: всегда улыбающейся, активной и весёлой старшеклассницей, которую бесконечно любили и обожали все подряд. Он помнил, как злился из-за этого, как хотел, чтобы её взгляды и улыбки принадлежали только ему одному, и как весело она смеялась в ответ, задорно пихая его в плечо. Чонгук навсегда в памяти сохранил тот образ, спрятал глубоко в сердце с подписью «первая любовь» и пообещал никогда к нему не прикасаться. А теперь смотрел на Тэри — страшно уставшую, поникшую, с опущенными вниз уголками губ и полным отсутствием блеска в глазах — и сжимал в бессильной злобе кулаки.       У неё на безымянном пальце было вдовье кольцо, у него под лопаткой — длинный уродливый шрам от осколка гранаты. А у них обоих — зияющие вместо сердец дыры в груди.