Коснуться

      Чонгук по одним только глазам, по одному только взгляду понимал, что Тэри его узнала, и тешил себя мыслью: «Не могла не узнать». Потому что смотрела прямо и открыто, чуть подняв голову, и на дне чёрных зрачков плескалось столько всего и сразу, что голова шла кругом, и не было сил вымолвить ни единого слова, хотя в мыслях вязалась самая настоящая каша из всего того, что хотелось сказать и хотелось спросить.       Она была слишком узнаваемой — словно бы и не изменилась за все эти долгие восемь лет. Всё такая же красивая, всё такая же маленькая и хрупкая, с тонкими запястьями и аккуратным носиком, кончик которого смотрел чуть вверх. Тёмные волосы стали заметно короче — достигали лишь груди, а не струились, как прежде, по самую талию. Глаза не сияли живо и ярко, свет рассыпая вокруг себя так, как никакое солнце бы не справилось, и не щурились в вечно заигрывающей улыбке. И всё же это была она — та самая девушка, которая тронула некогда в самое сердце, и память о которой он никоим образом и никогда не позволял себе хоть как-то оскорбить.       Тэри поджала губы и перевела взгляд на мальчишку, что по-прежнему сжимал её ладонь в своей — маленькой и по-детски пухленькой, и тихо проговорила:       — Беги к дедушке, Джинён. Я вас догоню.       «Ли Джинён», — пронеслось в голове у Чонгука, когда он посмотрел на сына Ли Юнхо и не смог не отметить, насколько тот был на него похож. Мальчик вопросительно глянул на него в ответ, перевёл сосредоточенный взгляд на маму, заставив невольно улыбнуться, а потом кивнул почти торжественно и, отпустив её руку, заперебирал короткими ножками в нужную сторону. Чонгук совершенно невольно проводил его взглядом, засмотревшись на торчащие на макушке вихры чёрных волос, а потом заприметил машину и стоящего рядом с ней человека.       Он отца Юнхо видел лишь пару раз, но узнал сразу — по добродушной ухмылке, тёплому взгляду, направленному на внука, и несменяемой, кажется, красной дутой жилетке. Чонгук поклонился, едва понял, что господин Ли смотрел на него, и получил в ответ уважительный кивок, давший понять, что и его узнали тоже. А затем снова перевёл взгляд на Тэри, кутающуюся в громоздкое пальто, и почувствовал, как внутри разлилось одно только тепло, граничащее с нежностью.       Девушка явно чувствовала себя крайне неловко, кусала губы, натягивала на запястья рукава водолазки и сжимала в тонких пальцах ремешок сумки, перекинутой через плечо. Чонгуку подумалось, что много лет назад совсем так же она сжимала его пальцы, и это заставило чуть улыбнуться, с непонятной горечью поняв, что подобного всепоглощающего смущения и невероятной концентрации нежности так больше ни с кем и не испытал.       — Я… — заговорила она вдруг, и Чонгук чуть вздрогнул, не ожидав этого. А потом вцепилась в ремешок сумки с новой силой и продолжила, подняв взгляд: — Знаю, странно это говорить, но я была рада, что ты не присутствовал на похоронах, когда… всё это случилось.       Он непонимающе моргнул, чуть нахмурился, бросив взгляд на фотографию Юнхо, который смотрел на них двоих со всегда затаённой на дне глаз улыбкой, и не нашёл в себе сил поверить в, кажется, очевидное.       — Так…       — Да, — кивнула Тэри, перебивая и позволяя не испытывать той неловкости, которая готова была накрыть с головой. — Юнхо постоянно говорил о тебе, так что я знала, что вы служите вместе. Честно говоря, — грустно улыбнулась она и коротко поджала губы, — это было так странно — узнать об этом.       Чонгук понимал. И понимал куда лучше, чем Тэри, пожалуй, даже могла себе представить. Но даже не мог предположить, что было бы с ним, узнай он, что та самая бесконечно любимая и обожаемая Юнхо жена — на самом деле его Рю Тэри, не менее любимая и обожаемая. Все эти чувства, конечно, были в прошлом — в очень далёком прошлом, — но Чонгук не мог отрицать того, что едва сейчас держал себя в руках и не плакал, подобно маленькой девочке, от осознания всей нелепости происходящего.       — Ты говорила ему? — тихо спросил он и сглотнул, а Тэри заинтересованно дёрнула бровями, очевидно, не совсем понимая. — О нас… В смысле… О том, что мы знакомы. О том, что дружили в старшей школе.       Тэри снова улыбнулась грустно и виновато, закусила нижнюю губу и отрицательно покачала головой, опуская взгляд. Для Чонгука это было очевидно и без того — Юнхо в ином случае обязательно бы устроил встречу, а ещё сидел рядом, абсолютно довольный, и не понимал, почему вдруг повисла тишина.       — Сама не знаю, почему не рассказала ему, — проговорила Тэри, скупо пожав плечами. — Всё просто… Всё просто как-то кувырком шло, как-то непонятно и неправильно... Было так хорошо, когда мы учились в школе. Тогда казалось, что ничего плохого и странного в мире нет вообще, что все всегда будут беззаботны и счастливы. Сейчас понимаю, что это было глупостью, и всё пошло словно бы по наклону в самый день выпуска… Не знаю, Чонгук, — пожала она плечами и подняла на него взгляд, — я наделала очень много ошибок и глупостей за это время. Может быть, умолчать о нашей дружбе тоже было одной из них.       — Не уверен, что знаю ответ на этот вопрос, — слабо усмехнулся он в ответ и спрятал руки в карманы джинсов.       «Я не уверен, что по-прежнему смог бы смотреть спокойно в глаза Юнхо, зная, что ты стала его женой, — подумалось ему на самом деле. — Потому что я вспоминал тебя слишком долго».       Тэри чуть улыбнулась и выдохнула, ощущая слишком явную неловкость. И Чонгук понимал её, потому что тоже готов был провалиться сквозь землю.       Для них двоих лучшим решением было бы, пожалуй, никогда не встречаться, а теперь — был уверен он — всё перевернётся с ног на голову, даже если захочется забыть об этом и выкинуть такой эпизод из памяти.       Чонгук впервые был рад тому, что действительно не присутствовал на похоронах друга, хотя прежде винил себя в этом вплоть до страшных мыслей. Он, полностью принимая свою слабость и неспособность взглянуть в глаза его семьи, просидел в обнимку с бутылкой несколько дней подряд. А теперь думал, что это бы наверняка сделала ещё и Тэри, встреться они впервые за столько лет в подобных обстоятельствах.       Говорилось друг с другом мало, куда больше молчалось и смотрелось, словно бы в попытках найти знакомые и незнакомые черты. Чонгук думал, что это, на самом деле, было похоже на встречу пары, которая рассталась страшно давно. Хотя на деле они даже не встречались.       Сейчас, с высоты прожитых лет, он понимал, что был самым настоящим идиотом, раз умудрился упустить столько возможностей. Для Тэри — в то время абсолютно неискушённой и стеснительной — это было простительно. Непростительно это было для него, потому что из них двоих именно он был старшим, именно он должен был направлять и помогать, именно он не должен был бояться. Тогда, быть может, всё было бы совсем иначе. Тогда, быть может, все всегда были беззаботны и счастливы.       — Ты почти не изменился, — проговорила девушка, переплетя между собой явно замёрзшие пальцы. Чонгуку очень захотелось поймать их в свои ладони и сжать, пытаясь отогреть. Он привык к совсем другому поведению с девушками, но та непонятная нежность, которая переполняла в отношении Тэри, почему-то даже нравилась самому. — Разве что стал ещё выше и перестал экспериментировать с цветом волос.       — Понял, что ты не врала, когда говорила, что с тёмным мне лучше всего, — чуть усмехнулся он. — Ты не изменилась тоже.       — Только постарела.       — В таком случае, возраст явно тебе к лицу, Рю Тэри.       Девушка чуть вздрогнула и подняла взгляд, заставляя Чонгука тонуть в той бездне, что плескалась на самом их дне. Он не знал — действительно ли это старые чувства взыграли с новой силой или лишь какой-то странный самообман, но она одним лишь своим присутствием и слабо приподнятыми в улыбке уголками губ заставляла испытывать что-то совершенно и абсолютно непонятное.       — И правда не изменился, — протянула Тэри. — По-прежнему зовёшь меня полным именем.       — Потому что по-прежнему считаю, что оно очень тебе подходит, — пожал плечами Чонгук и добавил мысленно: «Лучше тех прозвищ, которые давал тебе Юнхо».       Он затем прикрыл на секунду глаза, испугавшись собственных мыслей, и покачал головой, прогоняя абсолютно неуместную ревность. Тэри была женой Юнхо — не его — и они оба полностью друг друга заслуживали. Так что не имел Чонгук никакого права на то, чтобы кривиться, будучи недовольным.       Его от размышлений отвлёк громкий крик «Мама!», и Чонгук одновременно с Тэри обернулся в сторону мальчишки, сидящего на руках у дедушки и машущего рукой, явно подзывая к себе.       — Джинён, верно? — переспросил для чего-то Чонгук, а девушка улыбнулась, снова посмотрев на него.       — Ли Джинён. Он замечательный.       Чонгук почему-то совсем в этом не сомневался. А ещё видел в её глазах столько всепоглощающей любви и заботы, что очень сильно захотел оказаться на месте этого мальчугана, как две капли воды похожего на отца.       — Все так говорят, — улыбнулась Тэри, а Чонгук только затем понял, что произнёс это вслух. — Джинён очень похож на Юнхо внешне, но характер… Уж не знаю, в кого он такой, но иногда с ним невозможно справиться. Может быть, воспитатели в детском саду правы, и ему просто не хватает отцовского внимания — дедушка в любом случае не сможет его заменить, как бы ни старался.       Чонгук сосредоточенно кивнул, полностью с этим соглашаясь, а ещё невольно подумал, что Юнхо вряд ли был бы строгим отцом. Он скорее разбаловал бы своего отпрыска похлеще любого, а потом чесал затылок и улыбался криво, не зная, что делать с последствиями.       — Я должна идти, — произнесла вдруг Тэри, а Чонгуку показалось, что в него попала молния. — Я рада была увидеть тебя. Наверное, было бы правильно сделать это раньше.       Девушка улыбнулась искренне и открыто, становясь невыносимо похожей на ту себя, какую он запомнил, а затем развернулась и зашагала в сторону автомобиля. Чонгук дёрнулся следом и остановил, коснувшись запястья, прежде чем успел как следует подумать, а Тэри посмотрела вопросительно и словно смущённо.       — Погоди секунду, — попросил он, извлекая из кармана крохотный блокнот вместе с маленькой ручкой, прикреплённой к нему, а потом почти со скоростью света написал выученные до зубов цифры, вырвал листок и протянул. — Вот. Мой номер. Если вдруг… Ну, если вдруг что-то случится или понадобится, ты всегда можешь обратиться ко мне. В любое время суток.       Тэри сначала захлопала ресницами, явно этого не ожидая, а потом опустила взгляд на протянутый клочок криво оторванного листа и дрогнула уголками губ.       — Спасибо, — проговорила она, принимая тот и пряча в карман пальто. — И пока.       Девушка выглядела совершенно так, что становилось понятно — никогда и ни за что не позвонит ему и вряд ли уже скажет хоть ещё один раз «Привет».       Чонгук усмехнулся, смотря в тонкую спину, а затем повернулся к фотографии Юнхо и поджал губы. Услышал ещё, как за спиной завелась машина, как зашуршал гравий под её колёсами, и прикрыл лицо ладонью, чувствуя, как невыносимо сильно разболелась голова.       — Чёрт возьми, чувак, — протянул он тихо. — Почему из нас двоих ты верил в судьбу, но именно я должен понимать, что у неё отстойное чувство юмора?       Чонгук привычно опустился на корточки и, вытянув руки, локти уложив на колени, посмотрел в небо, пытаясь уложить всю новую информацию в голове. Он думал, что его накроет шок или истерика, а в итоге только странное понимание вместе с принятием болталось в душе, словно ничего удивительного ровным счётом не произошло. Чонгук уже давно не впадал в депрессии, вспоминая дела минувших дней, позволял себе лишь тихую меланхолию, полную одновременно самоедства и жалости к самому себе. А теперь в трезвости своего рассудка уверен не был, как не был уверен и в том, что не разревётся во всё горло сам не зная от чего.       «Мужчины не плачут», — всю жизнь говорил отец, а ещё награждал подзатыльником, чтобы неповадно было.       «Ну да, поревёл, и что? Ничего ж не отсохло», — смешливо фыркал Юнхо, когда Чонгук не упускал случая припомнить ему, как тот пускал слёзы над каждой серией «Сигнала».       Он уже и сам не видел в рыданиях ничего такого особенного, но всё равно всегда пытался сдерживаться изо всех сил, когда расплакаться хотелось очень сильно. Чаще всего это происходило на пьяную голову, и чаще всего Чонгук с треском проигрывал, начиная позорно всхлипывать уже через десяток секунд.       — Ну ты и говнюк, Юнхо, — усмехнулся он, опуская голову и ладонями накрывая затылок. — Просто взял и свалил. Но ты ведь всё знал, да? — ответа, разумеется, не последовало, так что Чонгук лишь недовольно фыркнул. — Конечно, знал. Ты вечно всё знаешь, но никогда ничего не говоришь.       В молчании прошелестел один только ветер, холодом неприятно лизнув поясницу под задравшейся курткой и кофтой, а Чонгуку очень захотелось закурить. Он даже потянулся к правому карману, но вовремя остановился, вспомнив, что у колумбария курить не принято, да и Юнхо бы обязательно завозмущался и недовольно зафыркал, отмахиваясь от табака. В этом был весь он — этот чокнутый засранец, который прикрывал его, спасая жизнь несчётное количество раз, но который всё же умудрился погибнуть, когда Чонгук прикрыл его в ответ.       Это было больно и страшно, спину жгло просто невероятно, по лбу катился пот, все вокруг кричали громко, на связи были неполадки. Одна сплошная какофония звуков и запахов — отвратительных, невозможных, выворачивающих всё нутро, красным и чёрным полыхающих перед веками. Горела чужая плоть, горели дома, горел какой-то газ. Горело всё и везде. Но — самое главное — сгорал прямо в его руках Юнхо, хватал за запястья, тратил последние свои силы на то, чтобы сказать что-то, а Чонгук в ответ молил молчать, рвал глотку и не замечал собственного ранения. У него в ушах стоял один только шум, одни только крики тех совсем ещё молодых парней, каким он сам был в начале службы. Чонгук потому не слышал Юнхо совсем, не понимал, почему тот так улыбался — сумасшедше и придурковато. Только хватал друга за грудки, кричал в лицо о том, чтобы заткнулся, и продолжал зажимать многочисленные раны, прерываясь иногда на оры в рацию. На базе никто не отвечал, а Юнхо медленно угасал, не слушая и не слыша его, лишь продолжал шептать едва ли что-то понятное — что-то про обещание. Чонгук тогда так и не понял его.       А сейчас чиркал зажигалкой в пустоту, второй рукой сжимая пачку сигарет в кармане, и смотрел, подняв голову, на знакомое лицо на фото. Хотелось попросить у него совета, хотелось ощутить на своём плече такую необходимую руку поддержки, хотелось узнать все ответы на интересующие вопросы. Чонгуку просто хотелось, чтобы Ли Юнхо был жив: и плевать на то, что Тэри принадлежала ему, плевать на то, что у него был замечательный сын, какого не было у него самого. Чонгук уверен был, что тогда им всем было бы хорошо. И что Тэри улыбалась бы ярко и солнечно — совсем так, как прежде.       Он с места в итоге сдвинулся, только когда ноги затекли невозможно сильно. И чуть не упал, умудрившись покачнуться.       Чонгук раздражённо шмыгнул носом, поправил на себе куртку и, вставив-таки сигарету между губ, направился знакомым маршрутом. Спустился в метро, привычно перепутал ветку, добрался всё же до дома спустя ещё час, зашёл по пути в круглосуточный магазинчик и накупил всё то, чего не хватало в холодильнике и о чём он помнил. Чонгук даже упустил из поля зрения молодую продавщицу, которой прежде залихватски подмигивал, и которая недовольно глянула ему вслед, не получив доли привычного внимания.       Чонгуку, откровенно говоря, было просто не до этого. Бутылки раздражающе бились друг об друга в пакете, и пожилая соседка из квартиры напротив, оказавшись в одном с ним лифте, покосилась крайне неприязненно. Кривой улыбки в ответ сдержать не получилось. Женщина с восхищением всегда смотрела на него, едва Чонгук появлялся в форме, однако явно до сих пор не понимала, что он и «вон тот симпатичный старшина» — одно лицо.       Чонгук захлопнул за собой дверь, провернул привычных три раза замок, разулся, думая о том, как сильно ненавидит полную тишину в своей квартире, и прошёл вперёд, пакет с покупками оставляя на кухне. Ему не особо нравился тот бардак, который он развёл лично и который пытались прибирать девушки, стоило попробовать съехаться с одной из них. Однако самостоятельно ничего с ним делать не спешил, непонятно отчего оставаясь равнодушным к этой ситуации. Мама, приходящая иногда проведать, недовольно бурчала:       — Бардак в квартире — бардак в жизни, — но Чонгук только пожимал плечами, не видя большого толка в том, чтобы вообще как-то за своей жилплощадью следить. Он, в конце концов, с каждым годом всё дольше и чаще пропадал вне страны, так что лишь отмахивался от нравоучений, которых становилось всё больше.       «Чонгук, тебе стоит задуматься о женитьбе». «Чонгук, мы с отцом не вечные». «Чонгук, ты вообще думал о детях?»       Чонгук об этом думать не хотел совсем. По крайней мере, не теперь, когда ассоциировалось всё это с одной только Тэри, которая не только оказалась женой Юнхо, но ещё и подарила ему сына, который был для друга пределом всех мечтаний.       Его проняло лишь после двух с половиной бутылок, и Чонгук закурил снова, настежь открыв балкон. Белые прозрачные занавески колыхались от ветра, проезжая по полу, и он с интересом наблюдал за этим, позволяя сигарете свободно тлеть в руках, пока большим пальцем упирался в переносицу между бровями и сосредоточенно думал.       Чонгук вдруг ощутил себя невероятно одиноким и никому ненужным: у него была целая куча знакомых и товарищей, сослуживцев и бывших сослуживцев, а ещё пара номеров тех девушек, которые наверняка бы не отказались составить ему компанию. Но он ни в ком из них не видел собеседника, которому доверился бы безо всякого страха, и кому бы рассказал всё без утайки, не боясь оказаться осуждённым или осмеянным. У него был Юнхо, а теперь не было никого. У Тэри тоже раньше был Юнхо, а теперь был Джинён. И как же сильно Чонгук ненавидел себя за то, что очень хотел, чтобы теперь Тэри была у него.       Она снова отказывалась выходить из головы, все мысли крутились только вокруг неё и Юнхо, который действительно, кажется, знал всё наперёд. Чонгук вспоминал, как ещё до начала операции тот подошёл к нему, сверкая белозубой улыбкой, обхватил за шею и спросил не без смеха:       — Ты ведь мне друг?       — Ещё один такой тупой вопрос, и я прострелю тебе колено, — фыркнул в ответ Чонгук, однако улыбки сдержать не смог. — Чего тебе?       — Хочу, чтобы ты сделал кое-что для меня.       — Денег нет, — пожал плечами он.       — Эй, ты нашу дружбу пытаешься вонами измерить? — притворно недовольно возмутился Юнхо и ударил в плечо.       — Вообще-то предпочитаю доллары.       — Нет, пацан, ну ты конкретно меня бесишь, — фыркнул тот. — Ты должен говорить: «Конечно, хён, я твой друг. Тебе нужна моя помощь? Я рад буду оказать тебе услугу», — и всё это таким елейным голоском, что Чонгук невольно скривился.       — Закончил? — хмыкнул он недовольно и спрятал руки в карманы штанов. — Так чего тебе, хён?       Юнхо усмехнулся как-то странно и непривычно, а затем подался вперёд и встал совсем так, как Чонгук — прижавшись спиной к стене и задрав голову к небу.       — У нас же вроде как опасная работа и всё такое, — начал друг как-то скомкано, и парень заинтересованно повёл бровью.       — Ты к чему это ведёшь?       — К тому, что каждый может погибнуть.       — Чёрт, — прыснул Чонгук, — что за муха тебя укусила? У нас миротворческая миссия, ты такой кипиш перед обычными заданиями не поднимаешь.       Юнхо только отмахнулся от него и продолжил:       — Так вот, поскольку каждый может умереть… В общем, — кашлянул он, — если что со мной случится, ты пригляди за моей семьёй, ладно?       — Ты точно долбанулся, — скривился Чонгук, отталкиваясь от стены и всячески игнорируя то, как поползли по спине мурашки. — Лучше проверься у психиатра, я не хочу тебя из-под пуль вытаскивать, как того камикадзе… Как его там?..       Он в итоге махнул рукой, так и не вспомнив имени рядового, который умудрился наделать шуму в своё время, и направился прочь от Юнхо, который пугал своим пессимистичным настроем.       — Эй, Чонгук, просто пообещай! — крикнул он ему в спину, а парень в ответ помахал оттопыренным средним пальцем.       — Помрёшь — из-под земли достану! Сам будешь со своей семьёй разбираться! Нашёл крайнего!       — Да от тебя не убудет!       — Добазаришься — точно колено прострелю! — крикнул Чонгук и, фыркнув, направился дальше.       Он теперь, сидя на полу в своей комнате и глядя в одну точку, думал о том, что Юнхо знал слишком многое. Не мог, пожалуй, не знать, раз уж наверняка видел фотографию, которую Чонгук по одной только тупости и излишней сентиментальности хранил зачем-то на одной из полок стеллажа. Он смотрел на неё, подаренную Тэри восемь лет назад в девчачьей розовой рамке с дурацким бантиком, и искренне не понимал, как так вышло, что все, кроме него одного, знали просто обо всём, но ничего и никогда не говорили.