Всемирный день паники

***

      — Ну, с тобой, допустим, мне все уже давно понятно, Ситников. Скорее бы тебе восемнадцать исполнилось. Будем тогда в час ночи просто здороваться. А вот друга твоего я впервые вижу, — миллиционер развернув корпус в сторону парня в толстовке и сложил голову на сцепленные в замок мозолистые пальцы. Как зовут? Вижу, тоже несовершеннолетний. Кто родители? Как мне им позвонить? Пусть забирают.       — Я… это… Ну, Миша…       — Ну, Миша, я так понимаю, остальное ты забыл? Может товарищ Ситников тебе поможет?       — Григорич, — подал голос панк, стараясь не смотреть в сторону друга. — Это ж, как его, брательник мой. Двоюродный. Из другого города приехал на каникулы. Из большого. Нас и моя мамка забрать может обоих.       — Конечно, я могу сделать вид, что тебе поверил. Только вот до твоей матери я не дозвонился. На которой она сейчас работе? На второй? На третьей? Нет бы помочь чем, шляешься по городу круглые сутки, и мне жить спокойно не даешь. Так еще и пацана какого-то с собой потащил, — на одном дыхании пробурчал страж порядка.       Слушать диалог старых знакомых со стороны можно было бесконечно. Причем, несмотря на строгий вид мужчины, в глазах его отчетливо читалось, что он искренне переживает за панка. Да и взывать к совести ему явно было не впервой. При этом парень в коже никаких душевных терзаний явно не испытывал. Табурет под ним, раскачивался, руки сложенные в замок на груди тоже не свидетельствовали об активном слушании нотаций. В итоге мужчина просто махнул рукой и потянулся к фуражке.       — Че сидишь? Поехали, домой вас отвезу. Брательники.       Дорога до дома панка не заняла много времени. Пешком бы они добрались немногим медленнее, особенно если бы шли дворами.       К подъездной двери мужская компания подошла одновременно с женщиной. Она уже собиралась потянуть на себя тяжелую подъездную дверь, но ее благородно опередил панк.       — О, Сережка! Ты почему не дома? Если Олег Григорьевич тебя опять…       — Да я уже, Вероника Степановна. Уже.       Высокая женщина с и без того большими круглыми глазами, вздрогнула от неожиданности, как и ее сын часом ранее.       — А я вас и не заметила. Доброй ночи. Что? Снова? — с невеселой улыбкой обратилась она к старому знакомому, склоняя голову на бок — На минуту оставить нельзя. Вы уж простите меня, пожалуйста.       Компания во главе с Ситниковым-младшим гуськом поднималась на нужный этаж, стараясь не нарушать общественного спокойствия громким разговором.       — Да не впервой уже, ладно. Фиксировать я, конечно, нигде сегодняшнюю ночь не буду, но вы имейте в виду — не каждый раз буду я по ночам патрулировать.       — Что ж, вот мы и пришли. Мам, пора домой, — панку пришлось слегка похлопать мать по плечу, чтобы наконец привлечь ее внимание. Соревноваться с Григорьичем из раза в раз становится все труднее.       — Ты иди, сынок, я сейчас, — даже не поворачивая головы ответила женщина. Следы усталости на лице за время разговора все заметнее меркли и разглаживались.       — Стойте! Как — «иди»? А этот? Все-таки не узнаете?       Миша, до сих пор с интересом разглядывающий удивительно чистую лестничную площадку, снова попал в центр внимания. Внимание сделалось молчаливым и задумчивым. Разрушать неловкую паузу как всегда пришлось самому находчивому:       — С чего бы это ей не узнавать собственного племянника? — панк, до этого удивительно долго возившийся с ключами, оставил их в замочной скважине, откинул с глаз челку движением головы и, развернувшись, принял свою излюбленную позу со сложенными на груди руками.       Вслед за сыном, Ситникова-старшая приняла точно такое же положение, сделавшись женской копией панка.       — Да! С чего бы мне это… не узнавать! — не найдясь с тем, как зовут собственного «племянника», подыграла парням женщина. — Мальчики. Быстро домой. И спать!       Долго не думая, панк за локоть втянул в мигом открывшуюся дверь друга и, оставив ключи снаружи, захлопнул ее.       — Впервые через дверь к тебе домой захожу. Вот это я понимаю, приключение.       Смех разморозившихся подростков было отлично слышно с лестничной клетки, где неловко улыбаясь друг другу все еще молча стояли взрослые.