Истончаются часы

Портгас Д. Руж рождается в циклон, сносящий ветрами пальмы южного и тёплого острова в конце Саут-Блю. Она громкий ребёнок, говорящим всем и сразу, чего она хочет. У неё светлые волосы, цвета песка их острова и сочных персиков, растущих на деревьях, манящих их сорвать; у неё веснушки, сотни или может тысячи; у неё каре-красные глаза и широкая беззубая улыбка для новорождённого, когда отец берёт её на руки. Он знает, что его дочь проживёт дольше, чем он. Просто знает. Руж семь, когда её отец умирает, никогда не говоря о том, что знал это. Внезапно и посреди бела дня под обеспокоенные крики жены и внимательного взгляда дочери. Аневризма. Руж единственная, кто воспевает его жизнь, чем горюет о смерти, не понимая тех, кто говорит, что это было «внезапно». Руж шестнадцать, когда она выходит в море, на ней жёлтое широкополое платье и оранжевая шляпа, соль застревает в кудрявых волосах и она слышит долгие секунды, ещё более долгие минуты своей жизни. Руж двадцать, когда она решает стать охотником за головами, раз или два встречая весёлого дозорного, чей срок ещё дальше, чем её. Они смеются над чем-то, что смешит лишь Ди, мужчина рядом в идеальной отглаженной форме дозорного вздыхает так громко, что его можно услышать с облаков. Шорты коротки, но не достаточно, чтобы не спрятать коленки и ножи, оранжевый топ оголяет бледный живот, а широкая улыбка обращена к океану и солнцу. Через три года горит война, когда один из них пытается идти поперёк времени и жизни. Смерть находит его в чужих руках, как она слышала в перешёптывании баров и, скорее в легендах, чем реальности. Чуть позже соль и порох окрашивают её улыбку, когда она целится в голову того, кто стоит больше, чем её родной остров. Ей не нужны деньги, куда важнее азарт, когда она думает, что может поставить пять десятилетий в битве, которую она хочет выиграть. Она проигрывает, на самом деле, но этот мужчина самый глупый, нелепый и смешной из всех, кого она только встречала. Игра в догонялки окрашивается привязанностью, похожим на них смехом ребёнка со знакомыми красными волосами и, наверное, ещё более тяжёлыми вздохами, чем у того дозорного, от первого помощника истинного безумца. Руж не совсем влюбляется, но она близка к этому через несколько лет. И на какое-то мгновение её отведённые восемьдесят три года показались невыносимо длинными, когда ему осталось пара лет, и даже сопляк спящий под её боком с колющейся соломенной шляпой оставит её раньше. Впервые Портгас Д. Руж думает, что это несправедливо. Есть ночи тёплые и даже горячие, в попытках угнаться за сроками и воспоминаниями, чтобы заполнит остаток бесконечно приятным впечатлением. Руж не приходит на казнь, хотя стоило бы, ради двух подростков, которым надо бы прятаться, чем бросать вызов дозорным поймать их. Она ловит своё отражение через две недели в зеркале, когда выворачивает свои внутренности третий раз за день. Она просто знает это. Ровно также, как знает свой возраст и свою дату смерти. Просто потому что она мать «Ди». Её ребёнку не суждено ни дня. Это оглушает, это убивает, это оставляет её плачущей на кафельном полу, срываясь рыданиями в руку. Это ранит и давит, но поверх всего приходит решимость. Живое, тяжёлое и решительно «нет» всему: миру, времени, судьбе. Она всегда была «Д.» по крови, и моря расступятся перед ней в её желании защитить, спрятать и дать шанс этому ребёнку. Двадцать месяцев спустя — это похоже на пытку Импел Дауна, помноженную на двести. Ей тяжело, но смех пузырится на губах, когда она встречает заклятого друга Роджера. — Эйс, — говорит она вместо приветствия дозорному, склоняясь к крошечному свёртку в своих скелетообразных белых руках, — его зовут Эйс. Улыбка растекается на её потрескавшихся сухих губах, когда песочные часы в её голове почти закончились.

Что такое отдать своему сыну все свои сорок четыре года, чем не благословение?