The game is never over

Студенты академии Второго дистрикта, трепеща, замирают перед трансляторами, как и каждый житель Панема в любом другом квартале. Сейчас, возможно, решается их судьба, и об этом знают далеко не все, ведь по идее, она уже решена с победой Китнисс над Капитолием, но это только начало. Феликс не отводит серьезного взгляда с широкого экрана, при этом держа как можно более расслабленный вид; он знает, что кое-кто за ним наблюдает, а потому надо быть осторожнее и, главное, не забыть удивиться в нужный момент. Со всех ракурсов камеры снимают круглую площадь перед Дворцом правосудия, переполненную разношёрстным народом, окружённую охраной со всех сторон, на которую всё ещё стекаются люди с ближайших улиц, что ещё не восстановлены после взрыва. Все камеры берут крупным планом трибуны, где занимают свои места стражники, чиновники, лидеры повстанцев, выжившие победители. Публика выкрикивает приветствия, срывая голоса, чествуя президента Койн, который вышел на балкон. Феликс замечает, как одна из камер фокусируется на победителе семьдесят четвертых Голодных игр Китнисс; он максимально собран, хотя его лицо по-прежнему не выдает ни одной эмоции — этим он импонирует Ли, но всё же, по его мнению, лучше с ролью лидера восстания справился бы Чимин — победитель семидесятых юбилейных игр, снискавший любовь и уважение жителей своей силой и искренностью. Китнисс выходит в холодные лучи зимнего солнца под рёв взвинченной толпы, жаждущей крови, если бы не миротворцы, они, скорее всего, кинулись бы рвать всех без разбора голыми руками. «Животные», — брезгливо проносится в рыжеволосой голове. Мужчина с луком занимает место стрелка, становясь в профиль, идеально, чтобы любая камера смогла захватить его с любого угла — лучший обзор на всю картину. Камеры снимают, как выводят Сноу, толпа орёт, словно обезумевшая, вскакивая со своих мест, из-за чего миротворцам приходится сомкнуть ряды и выставить щиты, чтобы удержать всех на месте. Бывшего президента приковывают к столбу, хотя смысла в этом нет, так, показуха, ведь бежать тому некуда, его в любом случае убьют или болезнь доконает — он же отравлен. Китнисс достает стрелу из колчана, кладет на тетиву и целится в белоснежную розу в петлице над сердцем седовласого — весьма волнительный момент, но Хёнджин так не думает. Он фыркает от того, какое шоу раздули из казни, хотя Панему всегда нужны были кровь и зрелища, и оттого, что этот стрелок чего-то тянет, выжидает, он считает его глупым, особенно когда жертва даже не трепыхается. Есть правило: прицелился и стреляй, а не играй в гляделки — можешь проиграть и занять место жертвы. Наконечник стрелы идёт вверх, Китнисс отпускает тетиву, и в этот момент все потрясённо открывают рты, не понимая, что творится в этом давно сошедшем с ума мире. Феликс скрывает довольную ухмылку на красивых губах, низко опустив голову, — сейчас всё решится. Сынмин — лучший друг Хёнджина, мельком скользит взглядом по когда-то другу его приятеля, есть у него кое-какие подозрения… Забыть удивиться или даже играть эту эмоцию необходимости не возникает. Так, лицо рыжеволосого вытягивается от удивления, и явная паника проскальзывает в его быстро бегающих глазах, ведь президента успевают скрыть за щитом миротворцы с закрытыми лицами, и стрела, глухо стукнувшись о бронированное стекло, падает Койн под ноги, что взмахивает ладонью. Собравшиеся на площади потрясённо умолкают, в повисшей тишине слышен лишь булькающий смех бывшего президента, которого уводит многочисленная охрана, закрывающая его собой. Ли наблюдает за тем, как Китнисс пытается спастись бегством, но его настигает серебряная стрела, попавшая в самое сердце, как и остальных его приспешников, всех до одного падающих замертво по очереди. Феликсу не нужно видеть лица лучника, чтобы знать, кто может стрелять тремя стрелами практически одновременно, направляя их в разные стороны с горизонтального положения, – Хёнджин. Феликс сам учил его своему коронному приёму. Тела предателей остаются под прицелом камер, пока президент дает время насытиться видом крови людям и не привлекает к себе внимание, начиная говорить: — Народ Панема, возрадуйся! Сегодня мы победили нашего последнего врага, некогда бывшего нам другом, но метнувшегося на сторону зла, испугавшись нашего светлого будущего, обезумевшего от горя потерь и собственного страха! — Правда, что ли? – шипит Феликс, закатывая глаза, шикнув на одного из мелких мальчишек, обернувшегося к нему. Президент с крайне возвышенно-пафосным выражением лица смотрит в камеру несколько долгих секунд, в течение которых его берут крупным планом, и вновь призывает гудящие как растревоженный улей трибуны: — Мы не прощаем врагу той боли, которую он нам причинил, мы отомстим за каждого погибшего и убитого на этой войне! – воодушевление и воинственный настрой в голосе Койн передаются народу, начинающему неистово орать, — Мы проведём последние семьдесят седьмые финальные Голодные игры, в которых также будут участвовать дети Капитолия! Люди на трибунах обезумевши орут, активно поддерживая эту идею, им плевать, что также их дети могут попасть на арену: пока они этого не осознали. — Таково решение совета победителей — каждый будет отомщён, память каждого почтена! – заверяет Койн и уходит под довольный рёв толпы. Койн заходит во дворец Капитолия, где его ожидает совет и проверенные преданные люди. — Чимин, передай Киму, что он будет новым распорядителем Игр, я считаю, что он, как фанат Сенеки, справится с этим куда лучше Плутарха. Как только заканчивается трансляция, Феликс расслабленно направляется к себе в комнату. У него нет никакого желания обсуждать случившееся с кем бы то ни было, ему нужно срочно узнать: что же теперь они будут делать? Каков план? Только вот незадача: спросить-то, собственно, и не у кого, единственные, кто могут дать ответ, — это победители их квартала, вернее, один-единственный, который станет ментором для трибутов, но он неизвестен и до него не добраться, а значит, нужно не вызвать никаких подозрений — решения так быстро никто не примет, да и усыпить бдительность необходимо — кому, как не тактику, знать об этом. Для того, чтобы снять напряжение, охватившее его, Ли направляется в тренировочный зал, где упражняется в метании ножей, оттачивает мастерство ведения боя мечом, переходит на любимый лук, который забросил после того, как перестал общаться с Хваном, и вспоминает немного из навыков выживания. Конечно, лучше было бы отвлечься интеллектуальной деятельностью, но книги на арене не помогут, там нужна практика, навыки, развитые на уровне инстинктов и рефлексов, — это в них вбивают с детства, но Феликс относился к тем, кому это даётся легко, к тем, у кого навыки есть с рождения, их лишь нужно раскрыть, отшлифовать как неогранённый алмаз, довести до совершенства — чем он и занимается. За продолжительной тренировкой тревожные мысли отступают, возвращают разуму холодную ясность, зато он пропускает обед, а вот на ужин его уже буквально утаскивают под руки двое приятелей, не друзья, но кто-то наподобие хороших знакомых. В общей столовой, где все сидели группками, каждый за своим столом, поднимается неимоверный гул. В распахнувшиеся двери с идеально ровной спиной заходит Хёнджин, вернувшийся со своей так называемой практики. Гул голосов смолкает, как только Сынмин и Чонин — новые лучшие друзья, но Феликс сказал бы, подпевалы Хёнджина, окружают того с двух сторон, поздравляют с идеальными выстрелами, а по сути — с убийством нескольких людей и, усадив за их стол, начинают громко расспрашивать друга обо всех подробностях, чтобы услышал буквально каждый. Феликс насмешливо фыркает, он, наверное, единственный, кому неинтересен рассказ, в то время как остальные слушали раскрыв рты. Ли видит, как устало хмурится Хёнджин, потирая заднюю сторону шеи, как всегда прикрывая глаза от болезненных ощущений; сколько раз Ли говорил приобрести нормальную подушку и ходить на сеансы массажа… Рыжеволосый резко одёргивает сам себя, в который раз напоминая себе, что его это давно уже не касается, что у Хёнджина давно другие друзья, вот пусть они о нём и беспокоятся, а ему не должно быть до этого никакого дела! Ликс перехватывает пристальный взгляд Хёнджина, направленный на него, и демонстрирует ему небольшой аккуратный средний палец, стирая тем самым ухмылку победителя с чужого лица. Он пытается его удивить или поразить убитыми? Пф, Феликсу как-то до балды, он сам убить может, и куда искуснее. Намекает, что знает о его связи с другой стороной восстания? Это, конечно, интересно, но ещё доказать нужно. В любом случае Феликсу нет до этого никакого дела, пока нет прямой угрозы. Студенты донимают Хёнджина расспросами, причём порой такими глупыми, что Ли ещё удивляется, как Хёнджин держится и не врезал никому, но нет, тот терпеливо отвечает на вопросы, игнорируя откровенную глупость. Подобный ажиотаж вокруг Хёнджина удаётся перебить только поднявшемуся шуму о том, что приехал сопровождающий их трибутов БэмБэм, а это значит, что скоро начнётся Жатва. В их квартале Жатву никогда не боялись, наоборот, ждали с нетерпением и воспринимали не более, чем работу, кто-то не более, чем развлечение, да и вообще это хороший старт в карьере. Феликс не горел желанием в них участвовать, но при случае в обморок падать бы не стал, поэтому вновь лишь раздражённо фыркал на тех, кто носился и собирался, словно на свидание, ну, разве что со смертью. Вокруг все так переживали, гадали, кто станет следующим, даже делали ставки, кто станет трибутом сегодня, а кто-то уже воображал, как будет занимать домик в деревне Победителей, который уже достраивают рабочие. Ли держится подальше от всей этой суеты и мирно читает книгу, сидя на широком подоконнике, – хорошее освещение. Он давно уже собрался, осталось только застегнуть чёрное длинное пальто на пуговицах поверх форменных чёрных брюк и идеально выглаженной небесно-голубой рубашки; времени до Жатвы остаётся всё меньше, а волнение так и не пришло. — Хён, неужели тебе всё равно? – спрашивает один из первокурсников, которые обожали Ли и всё время крутились вокруг него, тот часто подменял учителя тактики и именно на занятиях снискал себе любовь младших. — О, что вы, — тянет Сынмин, услышавший разговор, проходя мимо с друзьями, — он выше этого, да, Ли? Тебе и Игры нипочём. Феликс спокойно закрывает книгу, запомнив номер страницы, и, плавно спрыгнув с подоконника, медленно подходит к парню, заметив интерес в глазах его сопровождающих. — А ты всё так же лаешь, пустобрёх? Мало в прошлый раз огрёб? – вкрадчиво спрашивает Феликс, нагло улыбаясь. — За добавкой пришёл? Я вот только не пойму, чего ты цепляешься ко мне всё время? Влюбился, что ли? Так и скажи. Сынмин сжимает зубы от злости, и только крепкая рука Хёнджина, сомкнувшаяся на плече мёртвой хваткой, сдерживает его от того, чтобы прямо здесь не началось кровавое месиво. — Не перед Жатвой, — объясняется Хван, одарив друга тяжёлым взглядом, пригвождая к полу. Ли оборачивается к Хёнджину: — Лучше следи за своими шестёрками, бесят уже своим гавканьем, а то смотри, доведут — будешь по кускам их в своем супе искать. Хван усмехается и пожимает плечами, а Феликс не меняется и ведь не шутит, гад, может и такое учудить. Продолжить конфликт мешают неожиданно появившиеся преподаватели, которые заставляют всех разбиться по группам и следовать на главную площадь. Главная площадь, выложенная камнем, сверкает отблесками солнца в первых снежинках, инеем покрывших всё вокруг; люди жмутся поближе друг к другу, пытаясь согреться, и любуются украшенными зданиями, переливающимися вокруг, — скоро Новый год и Рождество. С нетерпением смотрят на сцену, где уже стоит хрустальный шар со множеством свёрнутых листков, скрывающих в себе имена будущих трибутов. В толпе слышатся приветствия знакомых, что встретились на площади. Здесь царит лёгкая атмосфера, никакого страха, лишь предвкушение Игр и ставки, будет ли в этом году доброволец, — есть уже пара на примете, и, конечно же, ставки, кто из них успеет вырваться первым, так как в прошлый раз им этого не удалось. Феликс смеряет презрительным взглядом одного подошедшего к нему букмекера, заставив того чуть ли не вприпрыжку от себя бежать. Бедолага попадается под ноги взвинченному Сынмину, и тот отпихивает мужичка в сторону сцены, как раз когда на неё выходил БэмБэм. Высокий стройный мужчина в чёрных кожаных штанах, красном пальто с двумя рядами золотых пуговиц, перехваченным широким чёрным кожаным ремнём на тонкой талии и с расстёгнутым воротником-стойкой, из-под которого виднелся чёрный шарф, обмотанный вокруг шеи бантом, смотрит на букмекера, приподняв бровь, поверх солнцезащитных очков. Тот, извинившись, отползает от сцены, пунцовея от стыда. Бэм же поправляет рукой уложенные шоколадные волосы и, ослепительно улыбаясь, подходит к микрофону. — Добро пожаловать! – ещё одна ослепительная улыбка покоряет сердца зрителей. Феликс улыбается в ответ, если вдруг что, нужно с ним обязательно поладить — этот, с виду красивая глупышка, взращённая Капитолием, является одним из самых ценных союзников, именно из-за его очарования и знакомств у прошлых трибутов было множество спонсоров. — Добро пожаловать на семьдесят седьмые Голодные игры, которые мы собрались сегодня все вместе отметить! – аудитория взрывается аплодисментами, когда БэмБэм приподнимает ладошки в чёрных перчатках с открытыми пальцами справа от себя и слегка похлопывает. — Этот юбилей должен вернуть нам величие трибутов Второго квартала и напомнить всем, кто настоящие короли Голодных игр! – народ одобрительно гудит, они любят своего сопровождающего. — Урок истории я читать вам не буду, вы знаете его лучше меня, — капризничает шатен, вызывая добродушный смех у публики, и вновь возвращается к микрофону и хитро улыбается, — не терпится узнать имена трибутов? – публика одобрительно гудит. — Мне тоже! – шатен подходит к хрустальному шару и, не колеблясь, опускает туда руку, цепляет первый попавшийся листочек и возвращается на место, открывает лист и ярко улыбается. — Первым трибутом Второго дистрикта становится... – парень делает паузу, толпа замирает в нетерпении. — Ли Феликс! – возвещает высокий голосок. — Поздравляю, дорогой! Поднимайся ко мне на сцену скорее! Собственное имя прозвучало для Феликса как разорвавшаяся рядом граната. Что он там говорил? Не упадёт в обморок? Забудьте. Как бы их ни готовили, все смелые, сидя дома на тёплых мягких диванчиках, зная, что убьют кого-то другого, а ты просто нырнёшь под тёплое одеялко и всё будет хорошо. И вот сейчас собственное имя выбивает почву из-под ног, они вмиг становятся ватными, а уши закладывает от рёва толпы и аплодисментов. Кто-то завистливо вздыхает прямо у него над ухом, а парень и не прочь поменяться. Феликс с трудом цепляет на лицо наглую ухмылку победителя, распрямляет плечи и гордо идёт к улыбающемуся БэмБэму, что тянул к нему свои руки, помогая вскарабкаться на сцену на ватных ногах. Не забывать улыбаться, это большая честь и гордость — стать трибутом, представлять свой Дистрикт; главное, не забыть это, когда тебя будут убивать. Феликс встряхивает головой: с чего это он стал себя хоронить? Да у него больше шансов, чем у кого-либо на арене! Ли гордо поднимается на сцену и оказывается в тёплых объятиях сопровождающего, окунаясь в сладковатый аромат его дорого парфюма. Феликс обнимает в ответ, осматривает пустым взглядом сцену и миротворцев и становится рядом с ведущим, осматривая уже людей перед сценой сверху вниз. — Итак, настало время выбрать второго трибута! – объявляет БэмБэм и снова, звонко стуча каблучками, идёт к хрустальному шару. Феликс же весь напряжен внутри, от имени его напарника зависит слишком многое, в том числе и их шансы на победу. Развернув листок, БэмБэм некоторое время кривится, силясь прочесть имя, а Феликс уже готов поверить в бога и начать молиться, потому что он, кажется, догадывается, чьё оно. У него есть две версии, и в принципе ни одна его не радует, но он всё же надеется на лучшее, то есть на Тэна, как его зовут среди своих. БэмБэм неловко улыбается, вновь вызывая подбадривающий смешок у публики, и подходит к одному из преподавателей академии, стоящих возле сцены. У Феликса плохое предчувствие и отменная интуиция, потому что в следующее мгновение БэмБэм с просветлевшей улыбкой называет другой вариант имени: — Алекс! Прошу к нам, дорогуша! Феликс готов биться головой о стенку — за что? Кого он убил в прошлой жизни, что ему в напарники выпал этот божий одуванчик, падающий в обморок от вида крови?! — Мы все умрем, — позволяет себе выдохнуть сквозь зубы Ли, так, чтобы слышал только он сам и рядом стоявший миротворец. Сам же Алекс, ни жив ни мёртв, стоит в толпе и не может пошевелиться, смотрит на всех испуганно, как маленький оленёнок. У Феликса руки чешутся добить его сразу здесь и сейчас, чтоб не мучился, да и себя заодно, чего уж там. БэмБэм ласково улыбается подростку, которого подталкивают в спину, а тот готов разрыдаться и лишиться чувств на месте. — Я доброволец! – неожиданно звучит решительный голос. Феликс вскидывает голову посмотреть на своего спасителя, и улыбка сползает с его лица, не успев появиться до конца, потому что это, мать его, Хван, чёртов, Хёнджин! Видимо, он где-то так конкретно накосячил — убил президента или устроил геноцид, не меньше, иначе не объяснить, почему фортуна с ним так жестока. — О! – посмеивается БэмБэм. — И снова доброволец! Мне кажется, или в нашем квартале это уже традиция, и за место добровольца могут убить? Публика вновь поддерживает его смехом, а Хёнджин похлопывает по плечу невысокого блондина, шепчущего ему беспрестанно благодарности, и, отцепив его ладошки от себя, ловко запрыгивает на сцену, машет всем рукой и, ярко улыбаясь, отходит к Феликсу, готовому удавиться. Ну а что? Если поторопиться, то можно у крайнего миротворца выбить автомат и вынести себе мозги? Ну или отбить им руки БэмБэму, который не может вытянуть нормальные имена, ну или Хёнджину за длинный язык, да и других претендентов на роль добровольцев, что столь нерасторопны. Столько было желающих, и где они сейчас?! — Представься, — протягивает микрофон шатену БэмБэм. — Хван Хёнджин, — уверенно представляется парень, выхватив микрофон. — Давайте поприветствуем нового трибута! – толпа вновь аплодирует и скандирует имена трибутов. — Какого хрена ты творишь? – шипит разъярённым котом рыжеволосый, мило улыбаясь на камеру. — Тебя спасаю, — как ни в чём не бывало отвечает Хёнджин, счастливо приветствуя людей взмахом руки, — или что, с этим сопляком сдохнуть хотел? — Слышь, герой хренов, кто тебя просил? Да и вообще, с чего такое благородство? – тоже улыбается Ли собравшейся публике. — Не тебе одному славу получать, — отфыркивается Хван, противореча себе. — Трибуты, пожмите друг другу руки, — успокаивает разошедшуюся не на шутку толпу ведущий. — Да пошёл ты! – улыбается Феликс, крепко пожимая руку когда-то друга и едва не кривится, когда тот сжимает её в два раза сильнее. — Трибуты выбраны, и по традиции мне лишь остаётся сказать одно, — БэмБэм вновь улыбается, и люди говорят хором вместе с ним, — счастливых вам Голодных игр! И пусть удача всегда будет с вами! Миротворцы уводят трибутов и ведущего, прикрывая их собой, в комнату для прощаний. Феликс садится на софу, обитую бордовым бархатом, и вытягивает ноги вперед. К нему всё равно некому прийти: родители умерли уже очень давно, а в отличие от Хёнджина, к которому выстроилась целая вереница его дружков и Алекса в хвосте, который ещё раз сто хотел его поблагодарить, друзьями он не особо разжился, предпочитая им развитие навыков. Вообще, он хотел стать учителем в академии, но… Его размышления прерывает вошедший в комнату профессор, его первый наставник, и Ли, быстро подскочив, низко кланяется мужчине среднего возраста: — Бан Чан-сонбэним! Бан Чан важно проходит в комнату и резко прижимает мальчишку к своей груди, он ему как сын. — Береги себя, Феликс. Вернись домой целым и невредимым, слышишь меня? — мужчина смотрит ему прямо в глаза. — Я не хочу терять своего лучшего ученика. Кто же займет моё место и будет учить этих оболтусов? – Чан быстро оглядывается по сторонам и шепчет ему на ухо. — Помни всё, чему я тебя учил: не показывай всем свои умения, кажись слабее, чем ты есть, помни — твоя сила в хитрости. Феликс слушает внимательно и борется с огромным желанием кинуться наставнику на шею в ответ и разреветься как ребёнок. Оказывается, это страшно. — И запомни, нет никого и ничего ценнее твоей жизни, — Бан Чан отстраняется, но пальцы Ли будто одеревенели, он не может разжать их и отпустить дорогую белую рубашку. — С тобой ещё кое-кто хочет попрощаться, — улыбается профессор, мягко отстраняя от себя преемника, и открывает дверь. В просторную комнату тут же заваливаются все его студенты-первачки и некоторые второкурсники — все они, как испуганные воробушки, обнимают его и жмутся ближе, со слезами на глазах прося вернуться назад. У Феликса и у самого глаза щиплет, но он берёт себя в руки, слышит смех из соседней комнаты и, смерив всех строгим взглядом, приказывает слушаться Бан Чана-сонбэ и обязательно за ним присматривать, не давать ему пить, тем самым вызвав ворчание наставника. К слову, обещания вернуться он так никому и не даёт. Не в его правилах давать обещания, обеты и клятвы, сам он давно потерял в них веру, а обнадёживать кого-то зря и связывать себя какими-то обязательствами никакого желания у него нет, и ни одни большие влажные глазёнки этого не исправят. По истечении отведённого времени миротворцы молчаливо выставляют всех за дверь, а Феликс пользуется тем, что остаётся один. Он закрывает глаза, дышит глубоко и выкидывает все лишние мысли и эмоции из головы и решительно открывает глаза. Он вернётся победителем, и ничто его не остановит! Вернувшийся за ним миротворец ёжится от того оскала, что расплылся на лице парня, и велит следовать за ним. Феликс спокойно повинуется, а вот Хван грозится миротворцу это оружие засунуть в зад, если он ещё раз ткнёт им его в спину. Из Дворца правосудия их отвозят на вокзал в бронированном автомобиле. За всю дорогу до машины и половину времени в пути парни не проронили ни слова. Хёнджин смотрел на равнодушного Феликса, рассматривающего в маленьком окошке дома и улицы, на которых люди отмечают начало Игр, и не мог понять, как же всё так получилось, что пути их разошлись. — Чё пялишься, картину нашёл? – фырчит Ли, всё же нарушая неуютную тишину, которого достало это пристальное наблюдение; он до сих пор не мог простить другу предательство. — А что, нельзя? – нагло улыбается Хёнджин, развернувшись к Феликсу лицом полностью, и начинает рассматривать того, будто тот действительно являлся произведением искусства, хотя с его красотой, Хван порой сомневался, а не нарисованный ли он? Настоящий? Не плод его воспалённого сознания? Вдруг он где-нибудь лежит в коме, и всё это ему кажется? — Если не прекратишь пялиться, выпущу кишки и намотаю вокруг шеи, сделаю бантик, не хуже, чем у БэмБэма, и скажу, что так и было, — сверкает глазами рыжеволосый, замечая, как один из сопровождающих напрягся и положил руку на автомат. — Расслабься, Ликси, я смотрел в окно, — хлопает парня по колену Хёнджин, явно испытывая судьбу, — знаешь ли, весь мир не крутится вокруг тебя, — наглая ухмылка расползается на красивых пухлых губах. — Зато теперь понятно, почему у тебя нет друзей. — Зато ты собираешь весь сброд, — шипит Ли, молясь, чтобы скорее начались Голодные игры, и он смог срубить ему голову. Он обязательно заберёт её себе, снимет скальп и сделает себе пепельницу; и плевать, что он не курит, начнёт ради такого. — Тебе не выжить без меня, — неожиданно заявляет Хван, — сколько бы ни храбрился. Феликс скептично выгибает бровь, мило улыбается и, склонившись к парню, доверительно шепчет ему на ухо: — Из нас двоих ты сдохнешь первым. — Почему ты меня так ненавидишь? – в лоб спрашивает Хёнджин, внимательно смотря в глаза напротив. Феликс зло усмехается, почти смеется, и издевательски смотрит на Хёнджина. — Ненависть? Хёнджин, что ты о себе возомнил? Одно из самых сильных чувств? К тебе? К предателю? – парень вновь смеется. — Это был простой анализ и заключение. — А я уж думал, это обещание, — провоцирует парня Хёнджин, он хочет вывести его на эмоции, чтобы тот обратил на него внимание, а не вёл себя так, словно он здесь пустое место. — Много на себя берёшь, — насмехается Ли и первым покидает остановившийся автомобиль, и нет, он не сбегает, просто ему не хочется находиться в одном помещении с этим… — Ты всё равно не сбежишь от меня, — раздаётся тихий шёпот над ухом Феликса. Парень с рыжими волосами скорее на рефлексе бьёт локтем подкравшегося под рёбра и гордо идёт вперёд под прицелом камер репортёров. Хёнджин тихо матерится, но улыбается и даже подмигивает, смотря в одну из камер, — а что, им же нужны спонсоры. Как только последний миротворец поднимается на длинный скоростной поезд и закрывает за собой дверь, они срываются с места. Безгласый невысокий парень в красной форме встречает трибутов у самого входа, провожает до их личных купе, где уже приготовлена обычная чистая одежда и простая удобная обувь. Позже, когда парни облачились в обыкновенные серые брюки и мягкие кашемировые свитера — Феликс горчичного, а Хёнджин приглушённо-синего цвета, всё тот же безгласый проводил их в вагон-ресторан, где их ожидал ментор. Феликс не показывает своего волнения внешне, но руки холодеют до того, что пальцы начинает колоть изнутри, и он замирает перед дверью на мгновение. Хёнджин, помнивший особенности друга, берёт его за руку, согревая в своей ладони, но тот гневно вырывает руку прочь и одаривает его брезгливым взглядом. — Не смей прикасаться ко мне, — шипит требование Феликс, зло сверкая глазами. — Недотрога, — фырчит в ответ Хёнджин и первым проходит в ресторанчик, где уже богато накрыт стол, но их во Втором дистрикте этим не удивить, они никогда не голодали. За столом уже сидит взволнованный БэмБэм и абсолютно спокойный брюнет, что оценивающе их осматривает, а после хмыкает и наливает себе кофе, пропуская мимо ушей возмущение коллеги, что ему, вообще-то, врачи запретили! — Вы мне нравитесь, — выносит вердикт ментор, — ты с характером, возможно, выживешь, — указывает мужчина пальцем на Хёнджина, который накладывал себе немного салата с сыром и черносливом, — а ты привлечёшь много спонсоров, — переводит палец на Феликса старший. — Им Чангюн, — представляет мужчину БэмБэм, — ваш ментор, — и неожиданно низко кланяется. — Простите меня, я сделаю всё, чтобы вытащить вас живыми. Феликс шокировано смотрит на парня, глаза которого блестят от слёз, и не знает, как реагировать. Хёнджин тоже в растерянности и переводит взгляд на Феликса. Ситуацию спасает Им, который наливает полную рюмку коньяка и заставляет БэмБэма выпить её залпом: — Выпей и успокойся, истеричка. Никто не умрёт. — Но… — смаргивает слезы от крепкого алкоголя сопровождающий. — Я так сказал, — твёрдо заявляет Айэм, — посмотри на них, они так просто не умрут, и друг друга скорее загрызут, чем позволят кому-то убить. Ли чуть не давится кусочком прожаренной говядины, а Хёнджин ухмыляется, кивая словам ментора. — Надо подумать, в каком свете вас выставить, — стучит пальцами по столу Айэм, — несчастные влюблённые у нас уже были, и это не прокатит, хотя люди любят драму, но не одно и то же. Просто друзья — скучно, да никто и не поставит, это банально. А вот ненависть друг к другу… — С этим проблем не будет, — улыбается Ли, разрезая тортик на всех. — Разве кто-то будет ставить на врагов? – с сомнением тянет Хёнджин. — Не знаю, — задумчиво тянет Им, просчитывая варианты в голове. — На врагов, которые первыми убьют друг друга, — нет. — включается в диалог Бэм, взявший себя в руки. — А вот если один из них ненавидит, а второй любит и пытается спасти второго, — да. Трое переводят на сопровождающего взгляды и тот пожимает плечами: — Сами сказали, люди хотят драмы, так почему бы и нет? — Гениально, солнышко, — целует парня в лоб Айэм, смущая младших; у этих двоих явно своя история. — Подождите, — противится этой идее Ли, — но это бред. Ни я, ни он не влюблены друг в друга, — словно яд выплёвывает Феликс, — да и чем это отличается от истории несчастных влюблённых Дистрикта двенадцать? Хёнджин и Айэм со скепсисом смотрят на Феликса, будто сомневаясь в его умственных способностях, БэмБэм же берёт его руки в свои. — Те двое из Двенадцатого тоже не любили друг друга, — уверяет Бэм. — А отличается оно тем, что там счастливая пара вместе попадает на Игры, а здесь уже распавшаяся, где один вызывается вместе с любимым на бойню, чтобы быть рядом и вернуть себе расположение того, который по-прежнему ненавидит за разрыв, ведь он винит его. Возможно, тот ранее отверг его чувства, ну, или как-то так, короче, самоотверженно спасает другого. Настала очередь Феликса усомниться в интеллекте окружающих. — Честно сказать? – выгибает бровь Ли. — Полный бред, в это разве что идиот поверит. — Ну знаете, молодой человек! – возмущённый и оскорблённый до глубины души БэмБэм, вскочив с места, вышел прочь, хлопнув дверью напоследок. Чангюн перехватывает руку подорвавшегося следом Хёнджина, вынуждая сесть обратно. — Дай ему время прийти в себя, всё нормально. — Браво, Ликси, — хлопает в ладоши Хёнджин, заняв свое место за столом, — обидеть человека, что старается нам помочь, и, главное, который может это сделать! Ты превзошёл идиотизм Китнисс, стрелявшего в Койн, поздравляю! — Да пошёл ты! – шипит Ли. — Я не собираюсь участвовать в этом цирке. Мы просто случайные трибуты, ни больше ни меньше, зачем эти сказки? — А как вас должны запомнить? – откидывается в кресле Им, из-подо лба прожигая Феликса уставшим взглядом. — Чем вы выделяетесь? Почему спонсировать должны именно вас? — За навыки! – практически рычит Ли; нет, он не против легенды, но не такого идиотизма, нет. — Так, вы тут разберитесь между собой, а я пойду особо ранимых в чувства приводить, — выходит прочь ментор, давая возможность им всё осознать и прийти к компромиссу. Феликс злобно выдыхает и отшвыривает столовые приборы в сторону. Почему всё идёт просто по одному месту с самого начала?! — Феликс, в чём дело? – склоняет голову немного набок Джин. — Неужели БэмБэм попал в точку? — Что? – удивлённо тянет Ли, морщась так, будто за раз проглотил целый лимон. — Ты хоть сам слышишь, что несёшь?! Весь мир не вращается вокруг тебя, Хван, — возвращает шпильку Феликс. — А идея реально тупая. — Придумай лучше, если такой умный, — пропускает шпильки в свой адрес Хёнджин. — Не сомневайся! – почти рычит парень и уходит в своё купе. Нет, это надо же! Он ещё во всём и виноват! Да лучше бы он здесь с Алексом был, заморочек меньше было бы, с ним хоть отца с сыном играть, вообще без проблем. — Вызвался, блять, на мою голову, — рычит Феликс, разбирая постель, запрыгивает в неё, раскинувшись звёздочкой и смотрит в потолок. Нужно успокоиться, полностью очистить разум и что-то придумать, а не то и правда ещё придётся участвовать в этих недошекспировских страстях, оно ему надо? Парень вслушивается в размеренный стук колёс о рельсы и находит это раздражающим, кого это вообще может успокоить?! Ворочается с боку на бок, кровать слишком мягкая, какой там уснуть, он даже устроиться удобно на ней не может! Удобства трибутов явно преувеличены. Вновь улёгшись на спину, парень скрестил руки на груди, и, надув губы, раздумывал, какая история подойдёт им с Хёнджином? Господи, бред какой, им с Хёнджином. Их история закончилась давно, так и не успев начаться. Поезд всё так же несёт их в Капитолий, который сейчас был под руководством Койн. Вопрос, чем им это грозит, остаётся открытым. Голова от мыслей просто пухнет, и Феликс всё так же не может уснуть. Завтра он будет похож на свежий труп, с синяками под глазами на пол-лица и обязательно с опухшей рожей. Почему опухшей? Потому что он всю ночь будет пить чай и что-нибудь есть, он себя знает. Не стоит забывать и о головной боли, которая будет преследовать его целый день. Парень уже заранее смирился, а потому решительно направился на кухню. Феликс, закутавшись в шёлковый халат, зябко обхватывает себя руками, несмотря на то, что в поезде было тепло, и шлёпает на кухню босыми ногами, в которой уже горит свет и кто-то сидит. Рыжик немного мнётся перед дверью, не зная, кто там, а потом плюёт на всё и заходит, в конце концов, он тоже имеет право прийти и поесть среди ночи. За столом сидит БэмБэм и задумчиво размешивает уже давно остывший чай. Феликсу вмиг становится неловко, всё же он обидел этого парня. — Я сейчас уйду, — сипит шатен, вставая из-за стола. — Останься, — практически приказывает Ли. — Ты не допил свой чай, — Бэм опускается на свое место и отводит глаза в сторону. — Я.. Хотел бы извиниться, я не должен был так грубо говорить с тобой, — всё же кланяется Феликс, заправляя прядку медных волос за ухо. — Ты имеешь право на меня злиться, — снова начинает помешивать чай парень, — в конце концов, я вытянул твоё имя. — Это твоя работа, — наводит и себе чай Феликс, занимая место напротив сопровождающего, который сразу мрачнеет на глазах, а Феликс грозится вырвать себе язык, потому что он, похоже, нарвался на длинный душещипательный разговор. Феликс уже паникует, что ему придётся выслушивать всю историю жизни сопровождающего, но тот вздыхает тяжело и берёт себя в руки: — Феликс-а, моя история тебе нахрен не сдалась, я просто хочу вам с Хёнджином помочь, не навредить! – БэмБэм вновь берёт Феликса за руки, и тот уже заочно смиряется с его излишней тактильностью. Он тоже тактильный сам по себе, но только с близкими людьми, а не с теми, кого видит едва ли не второй раз в жизни. — Вас должны запомнить, ваша история должна стать любимой. На этих Играх будет ещё сложнее, чем на бойне победителей, мы по-прежнему не знаем, что может выкинуть Койн. — Ты знаешь что-нибудь о предстоящих Играх? – переходит к делу Феликс, аккуратно высвобождая свои руки. — Ничто ещё не точно, ты же знаешь, что всё может поменяться, — неуверенно кивает БэмБэм, — новым распорядителем Игр стал мой хён — Ким Тэхён, — озаряет яркая тёплая улыбка лицо старшего, — конечно, он ничего не расскажет, но подсказки даст обязательно! Феликс очень надеется, что это окажется правдой. — Что-нибудь ещё? – уточняет Ли. — Правила вроде остались те же: выживет один, но можно вновь провернуть так, чтобы выжили двое с одного квартала, если зрителей снова заинтересовать, в принципе, им понравилось это новшество, — постукивает аккуратными ноготками по столешнице сопровождающий, — поэтому нам нужна история! — Не пойми неправильно, — вздыхает Феликс, допивая чай, — но мне плевать на Хёнджина, поэтому мне необязательно, чтобы выживали оба, я и один смогу. — Но… – тянет БэмБэм, в ужасе распахивая глаза. — Брось, БэмБэм, — морщится Феликс, — привязываться с твоей работой крайне непрофессионально! Да и давай начистоту, до этого тоже из двух возвращался один, — шипит раздражённо парень. — Да что ты об этом знаешь?! – перебивает младшего БэмБэм, и Феликсу снова становится неудобно, он видит как у старшего снова из-за него заслезились глаза, и Ли приходится плотнее сжать губы. — Прости, — опускает глаза Феликс, хотя на правду не обижаются. — Я лучше пойду. «Пока ещё чего не ляпнул», — мысленно добавляет Ликс. БэмБэм кивает и, так и не притронувшись к чаю, продолжает сидеть на кухне, а Феликс спешит к себе в комнату, уже чувствуя, как внутри начинает копошиться червь чувства вины за то, что сорвался на старшего, который не виноват в том, что у них с Хёнджином плохие отношения, и даже в том, что тот вызвался добровольцем. Но чёрт возьми… Феликс настолько поглощён своими мыслями, что совершенно не заметил Хёнджина, стоявшего в нише у окна и слышавшего каждое их слово. Хёнджин дожидается, когда Феликс закроет дверь в своё купе и проскальзывает на кухню, бесшумно закрывая за собой дверь. — Прости его, он не со зла, он просто напуган, — присаживается рядом со старшим Хёнджин, — на самом деле, он очень добрый и хороший, его дети обожают. Старший молча смотрит на шатена перед собой. — Ты всё слышал, да? — Если честно, я пришёл к тебе с просьбой, — вздыхает Хван, кивнув на вопрос, — я знаю, что у тебя много знакомств в нужных нам кругах, ты можешь потянуть за нужные ниточки и поэтому я прошу тебя спасти Феликса, если встанет выбор между нами, давай ему подсказки, выбивай помощь. БэмБэм смотрит расширенными глазами на парня перед собой и не может поверить в то, что он услышал. — Он прав, вовсе не обязательно, чтобы выжили двое, — заверяет старшего Хёнджин, смотря внимательно, почему-то не по годам мудрыми глазами, но всё же с мягкой улыбкой. — Да что между вами происходит? – потрясённо шепчет БэмБэм, и вздрагивает, когда к ним заходит Айэм, нарочно гремя дверьми. — Что за посиделки? Время видели? Живо всем спать, — Им подгоняет к выходу растерянного БэмБэма, но в его руку мёртвой хваткой вцепляется Хёнджин. — Обещай мне, — требует парень, пугая своим взглядом из-подо лба. БэмБэм пытается выдернуть руку, но добивается обратного эффекта, Хван вполне может сломать его запястье. — Отпусти его, — крепко сжимает чужое предплечье Чангюн, вынуждая отпустить чужую руку. БэмБэм испуганно уходит в свою комнату, сегодня закрываясь на щеколду. — Нашёл с кем об этом говорить, — недовольно шипит победитель одних из Голодных игр. — Извините, — поджимает губы Хёнджин, опуская голову. — Спать бегом, завтра всё обсудим, — фыркает Им и выходит следом, эти игры в любом случае простыми не будут, а вопрос о легенде остаётся открытым.