Traditor

«И поэты слишком много лгут». Фридрих Ницше.

Геральта трясёт. Он смотрит в ясные всё ещё красивые глаза того, кого считал другом, того, кого считал чем-то большим… Но у Геральта всегда были проблемы с математикой, и сейчас самое время расплачиваться за все ошибки. Как показывает опыт: расплата никогда не бывает безболезненной. За ошибки платят кровью, но почему же этой суке судьбе никогда не хватает только его собственной? Он отводит взгляд от бездны голубого и утыкается им в пару других глаз. Зелёных. Полуобезумевших от горя предательства и ярости. Он видит за чужими зрачками всполохи силы, изумрудное пламя, способное сжечь весь континент, но удерживаемое двимеритовыми наручниками на бледных руках. Геральт знает, что пока он был в отключке, то использовался в качестве заложника, потому что Цири никогда бы не дала надеть на себя нечто подобное добровольно. Геральт жалеет, что не успел научить её главному ведьмачьему завету — никогда не привязываться, ибо любовь — это главная слабость. Но ведь это было бы лицемерием? Как можно проповедовать другому заповедь, которой не следуешь сам? Впрочем, это же не волнует ни одного из жирных похотливых священников. Геральт сжимает челюсти до хруста. Выдыхает. Снова поворачивается лицом к этому, этому, этому… — Какая же ты мразь, Лютик. — Фу, как грубо, ещё прошлой ночью я был соловушкой. Лютик брезгливо взмахивает рукой. Так повседневно, как и во все те разы, когда Геральт возвращался грязным с охоты. Повседневно. Ведь сейчас тоже совершенно бытовая ситуация. Лютик воспользовался доверием Геральта и решил сдать его Дийкстре, а ведьмак в ответ назвал его мразью. С кем не бывает. Геральт расхохотался бы, да только транквилизатор, которым напоил его бард, до сих пор жжёт глотку. Там, должно быть, была доза, которой можно было бы убить дракона, не меньше. Лютик никогда не любил полумер. Он раздражённо дёргает скованными сзади руками. Некогда страдать, надо думать о том, как вытащить отсюда Цири. Люди Дийкстры будут тут с минуты на минуту, Дьявол. Йеннифэр поймёт, что что-то случилось, когда они не прибудут к ней через неделю, но это же целых семь дней… — Знаешь, это было даже мило, — Лютик вдруг оказывается сидящим перед ним на корточках. — То, как ты извинялся за произошедшее на горе, еле складывал слова, было видно, как тебе тяжело переступить через свою ведьмачью гордость. Я плакал почти искренне, правда! — он резко поворачивается к Цири. — Ласточка, ну скажи же, это было достойно баллады! — Не разговаривай с ней, — Геральт подаётся вперёд в сумасшедшем порыве сделать… что-то, что угодно, чтобы не чувствовать себя таким бессильным. — Это уже почти обидно! А как же «Лютик, поговори с ней, ты лучше меня разбираешься в девочках-подростках!» — он имитирует низкий голос Геральта. — Заткнись! — О, это уже более знакомо! Хотя в постели этого делать ты меня никогда не просил… Кто бы мог подумать, что ведьмак, зверь, кровожадный убийца будет таким нежным и деликатным любовником, знаешь, я почти жалею, что моё с тобой задание закончено, но я мог бы позже заскочить к тебе в темницу повторить, если ты, конечно, захочешь, дорогое сердце. Геральт дёргается от ласкового прозвища, как от удара. Лютик называл его так в самые нежные, самые личные моменты между ними, и как же, как же он мог хотя бы на секунду поверить в то, что это искренне? В то, что может довериться хоть кому-то? Судя по ухмылке на лице барда, он знает, что попал в цель. — Ну-ну, не расстраивайся. Я и не таких как ты вокруг пальца обводил. Большие голубые глаза, ангельский голос, природное обаяние… Невозможно устоять, — Лютик придирчиво рассматривает собственные ногти. — Хотя с тобой пришлось повозиться… Вся эта штука с «Мне никто не нужен», «Я монстр», «Я причиню тебе боль»… — Сколько тебе заплатили? — Геральту действительно интересно за сколько нынче продают «любовь». — Ох, за кого ты меня принимаешь? За шлюху, которая принимает клиентов за плату? — Лютик встаёт, разводя руками. — Нет, дорогуша, я сам выбрал курировать тебя после произошедшего в Блавикене, ты мог быть опасен, но интересен. Впрочем, ты меня разочаровал, оказавшись всего лишь грубым хреном с проблемами с самооценкой. Но! Кто бы мог подумать, что через несколько лет ты станешь такой важной фигурой! И потом… Довольный голос Лютика тонет в ворохе его собственных мыслей. Вот значит как. Значит, он с самого начал был не больше, чем очередным заданием? И всё это… «Однако, вот они мы». «Мы могли бы отправиться к побережью…» «Я люблю тебя, дорогое сердце». Ведьмаки ничего не чувствуют. Так от чего же так ноет сердце?

«Чем шире ты раскрываешь объятия, тем легче тебя распять». Фридрих Ницше.