Наша ложь

Гет
R
Завершён
52
автор
stretto бета
Пэйринг и персонажи:
Размер:
7 страниц, 1 часть
Описание:
> АУ, в которой Чарльз и Анри не виделись семь лет. Жизнь обоих пошла под откос, но несмотря на свое ужасное состояние, Чарльз, избавившись от Скарлетт, хочет попытаться сделать хоть что-нибудь для человека, который неоднократно вытягивал его со дна.
В день всех влюбленных двое ни разу не влюбленных друг в друга одинаково сильно хотят умереть.
Примечания автора:
здесь:
- попыток утоплений в море было несколько и ни одна не завершилось летально;
- у персонажей своя атмосфера;
- я опять смешиваю временные линии, ага;
- Вордсворт - речь именно про Винсента, потому что почему бы и да;
- ЧЗ ОТЕЦ ЧАРЛЬЗА ЭТО ВАЖНО;
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
52 Нравится 21 Отзывы 5 В сборник Скачать

Псс, наши родные сгнили

Настройки текста

NASTYONA — My September

      Этот профиль на запрещенном сайте — пошлое оформление подарочной упаковки для твоего будущего раба, которого вышлют по почте. В коробке, обклеенной наиболее продающими фотографиями и обвязанной лентой презервативов, придет тело без единого изъяна, чтобы рядом с ним любой, даже та самая одноклассница, почувствовал себя ущербнее некуда. В качестве платы за пользование тело взимает совместные фотосессии для поддержания иллюзии прекрасной жизни. Не так уж и дорого, верно?       Кто же виноват в том, что тело не кукольное? Что мальчикам очень интересно заглядывать в трусики девочкам? Интересно настолько, что можно всю жизнь потратить на донаты для процветания контента, создаваемого сексуализированной, но одновременно невинной, обезличенной и отнюдь не дружеской единицей. Тело сделает для тебя умеренно развратное селфи с намеком на последующее раздевание, обнулит баланс карты и сразу же побежит на закупки. Антидепрессанты, нейролептики, обезбол. Ну, все вы знаете этих безумных шопоголиков, попробуй им запрети что-нибудь. Ведь нет ничего хуже севшей социальной батарейки для самого социального существа в самой социальной сети.       Чарльз не хочет, чтобы они ее трогали. Не потому что спустя семь лет решил поиграть в собственника, а потому что знает — ей вообще-то это не нравится.       Беспредел в пределах и за пределами Дома. Кто не молится на банкомат, молится на пизду.       Страничка с тысячью фолловеров, тошнотворные комментарии, комментарии с пожеланиями смерти, на которые она отвечает сдержанно и красиво. Ее нерушимое виртуальное спокойствие, которое не пошатнет никакой кибербуллинг — пожалуй, черта завидная.       Чарльз пишет:       «Привет, помнишь меня?»       «Я тот неудачник, с которым ты грешила в выпускном классе».       Вытирает висок от пота, сглатывает, понимая, что написал.       «Грешила не в том смысле».       «В смысле…»       К черту.       «Это Эйлер».       «Скажи, пожалуйста, что ты узнала меня, иначе я с ума сойду пояснять, что имел в виду».       Чарльз вспоминает, как помогал ей собирать компромат на одноклассников. Как она предложила вступить в поддельные отношения. Походы в кафе. «Почему твое мороженое на меня смотрит?» «Ну, не знаю, наверное, потому что у него есть глаза? Или потому что ты не любишь сладкое? Или потому что у тебя гребаная анорексия?» Думает о затянувшемся совместном выживании. Гостиничный номер. Ее горькие слезы и отрезвляющие пощечины. Снотворное, смытое в унитаз. Нужно было забрать ее. Забрать, вопреки помешательству на Винсенте. Забрать, как сделал бы настоящий друг, а не пытаться пойти по стопам своего милого Вордсворта.       Твой единственный бог сбросился с крыши на твоих же глазах. Это, пожалуй, многое говорит о мире, за который ты почему-то до сих пор держишься.       Звук уведомления кажется взрывом. Анри пишет:       «Помню».       И добавляет:       «Нашу ложь».       Сердце Чарльза останавливается на мгновение. Помнит. Звучит интимнее, чем перспектива получить тайный архив с ее личными фото-референсами для рисунка тела человека со всех ракурсов.       Эйлеру эта вся гадость вообще не нужна. Именно поэтому Анри спрашивает:       «Чего тебе?»       Он бы счел ее грубиянкой, если бы не знал слишком хорошо.       «Вебкам-сессию».       Она сочла бы его извращенцем, если бы не знала еще лучше.       «Звони, я свободна».       Генриетта Уорхол. Его не-любовь, его не-лучшая-подружка, его… некто. Пока Чарльз стремился к высокому в лице Винсента, Анри словно наслаждалась своей приземленностью.       Чарльз думает, о чем же ее спросить. Любила ли она кого-нибудь хоть один раз за время их разлуки? Да, пожалуй, это хороший вопрос. Ему любопытно, возможно ли с такой жизнью взрастить в себе свет. Ведь он с такой жизнью не смог. Любовь к Винсенту оказалась лишь подростковой гиперфиксацией, а потом все пошло наперекосяк.       Кто-то скинул Чарльзу на почту табличку с текстом: «Если думаешь об этом человеке в день влюбленных, значит, ты от него без ума. Не обманывай себя и напиши ему первым!»       Нынче модно считать, что настоящая любовь — это окрыляющее чувство, способное вдохновить на любые свершения. Но это довольно примитивное определение. В последнее время Чарльз действительно думал об Анри с утра до ночи. Не только на день влюбленных. Каждый день вообще-то. Хотел найти и сдохнуть с ней рядом. Это считается если не за настоящую, то хоть за какую-нибудь любовь?       Думала ли Анри о нем хоть раз?       Нельзя было позволить ей уехать. Нельзя. А впрочем… Ничего бы у них не вышло в любом случае. Генриетта Уорхол слишком любит лгать, чтобы всем понравиться, а Чарльзу Эйлеру просто-напросто наплевать на этот жестокий мир — надоело стучаться в закрытые двери.       Но Винсенту Вордсворту наплевать еще больше.       Два с половиной давних друга, где половина — это призрак из ночного кошмара.       А Шарлотта Вайлтшайр, к слову, до безумия любит жить. Но она не в команде: святая.       Впрочем, Анри тоже не хочет в Царствие Небесное. А даже если бы захотела, ее бы туда не пустили, как не пустили бы и Эйлера. Царствие Небесное создано исключительно для Винсента и правильной Скарлетт. Правильная Скарлетт отказалась от счастья. Неправильную Чарльз утопил вчера на закате.       — Черт тебя дери, да ты же вообще не изменился!       Генриетта принимает вызов и подключает веб-камеру. Ее миловидное лицо кажется миражом. Будто весь мир вокруг Чарльза мертв, а она лишь воспоминание о последнем человеке.       Чарльзу хочется разрыдаться от нахлынувшей нежности по отношению к Анри. Непередаваемое щемящее чувство сводит его с ума, и он хватается за край стола до боли в пальцах. Смотреть ей в глаза, пусть даже через монитор, стыдно.       Чарльз, как и все остальные, предал ее.       — Здравствуй, мисс Уорхол.       Его улыбка искажена. И вообще, не улыбка это, а лицевой спазм, и сил нет терпеть, он жалеет о том, что не сдох.       — Нет, серьезно, ты такой же, каким был в школе. Знаешь, тебя сложно забыть. Кстати, ты вообще ел что-нибудь все эти годы? — Анри смеется, придвигаясь к монитору и, обхватив лицо ладонями, внимательно смотрит.       — Не помню, — улыбка Чарльза становится мягче. Хочется извиниться, но он не находит слов. Надо же — искупался в словесном море, а слов совсем нет!       — О, я так и знала, что ты это скажешь, — Анри закатывает глаза.       Помещение, в котором она находится, рассмотреть невозможно. Видна лишь спинка дивана, заваленная вещами. Сама Анри уставшая и печальная. Ядовитой улыбкой и хитрым прищуром Чарльза с толку не сбить. Уорхол тоже, к слову, совершенно не изменилась. Вечно шестнадцать. Молодость ценится, особенно среди несостоявшихся толстосумов. Чарльз морщится. Ему противно от этой мысли.       — Мисс Уорхол, ты настоящая? — Чарльз, наверное, выглядит пьяным, но он не пьян. Тем не менее его комната вся пропахла спиртом. И дезинфицирующими средствами. Но зараза неискоренима, поэтому Чарльз не снимает перчатки. А еще его руки все в язвах из-за антисептиков.       — Что случилось? — Анри вскидывает бровь, изучает его, цедит: — Ты не в себе.       — Точно, — Чарльз пропускает смешок на выдохе.       Генриетта, в свою очередь, щурится. Спрашивает:       — Зачем ты меня нашел?       Злится.       Предателю не стоило ожидать ничего другого.       — Я не терял, — это звучит, как признание, хотя Чарльз понятия не имеет, как именно следует признаваться в собственных чувствах. Это больше, чем любовь. Сильнее, чем благодарность.       — Дай угадаю, подписался с фейка и дрочишь на мои голые фотки? — Анри усмехается, специально глядя на его руки. Таким, как Чарльз, мерзко даже смотреть на себя, не то что касаться. Она это знает, поэтому Чарльз смеется в ответ. Эти жалкие попытки не прекратить разговор, когда говорить хочется, но до сути еще нужно добраться, просто позорище.       — Я слишком уважаю тебя для такого. И слишком ненавижу себя.       «Я просто моральный инвалид. Поэтому я и бросил тебя. Поэтому я самый ужасный на свете друг». Друг, который верил в спасение чересчур сильно. Друг, который попытался спастись, несмотря на Анри, которая изначально знала, что спастись невозможно. Она готова была помочь выживать, мудрая и настоящая.       Генриетта смотрит на него так, будто они вовсе не расставались. Смотрит так, как тогда, в гостиничном номере. «Я не хочу терять тебя, я не хочу терять тебя, я не хочу терять тебя». Чарльз не знает, есть ли смысл оставаться. Но он бы остаться хотел.       — Давай ближе к делу. Я, знаешь ли, занятая, — Анри скалит зубы, пытаясь выдавить из себя презрение, но не может. Ей тоже хочется плакать. Эйлер читает ее без особых усилий, и Анри читает его. Их большая ложь обществу в свое время стала маленьким откровением друг для друга.       — Прости. Я не знаю, что сказать. Я скучал.       Чарльз хочет ударить себя щеткой для волос по лицу со всей силой. Несколько тысяч раз, чтобы искры из глаз посыпались.       Или затушить спичку о трещины на костяшках.       Анри вряд ли захочет смотреть на это. Он держится изо всех сил. Просто посидеть перед ней и ничего не сделать с собой ведь так просто?       — Он скучал, — Уорхол подпирает кулаком подбородок. Ее глаза недобро блестят. — Почему же раньше не написал?       — А ты почему не писала? — сильнее смерти Чарльз нуждается в Анри. Всегда нуждался. Но не мог взять себя в руки. Не мог вылезти из постели. И это даже не шутка.       — Так я не скучала.       Этот вздернутый носик, сердито сдвинутые брови и поджатые губы… Генриетта забавная.       Отзывчивая. В ней можно быть уверенным — не перекроет воздух. Она заслужила хорошей жизни.       — Это славно.       Они молчат, глядя друг на друга. Чарльзу кажется, что он узнает об Анри все благодаря этой оглушительной тишине. А Анри решает, простить его сейчас или побыть жестокой еще немного. Но она знает: Эйлер уже наказал себя сам, оттого выдыхает снисходительно и с радостной обреченностью наклоняется к камере.       — Знаешь, а я ведь действительно не скучала. Тосковала, скорее.       — Прости.       — О, брось, — Анри хмыкает. — Тебе нужно было, чтобы тебя отпустили. Чтобы тебе наконец разрешили с чистой совестью сдохнуть. Вот я и перестала тебе писать. Думала, ты отправился в свое это Небесное Царствие. Думала, наконец-то «счастлив». А ты… А что ты? Устроил себе земное царствие и решил сделать все медленно? Проклятый ты мазохист. Впрочем, я такая же, только не верю в сомнительные россказни изгоев с последней парты.       — Пожалуй, мне тоже не стоило. Но я не смог удержаться, — Чарльз смотрит на Анри захмелевшим от сладостного спокойствия взглядом. Все, кажется, встает на свои места. — Мне нужно было верить в кого-то.       — Бог так нуждался в боге… — Анри вздыхает, болезненно морщась, будто вспоминает нечто ужасное. — Знаешь, нам необходимо было отдохнуть друг от друга. Иначе ты никогда бы не понял, насколько же все вокруг безысходно. Тебе отчего-то так нравилось доказывать мне обратное… Словно та стерильная святость действительно того стоила. Но это всего лишь лоботомия, которой ты испугался.       Чарльз, спрятав руки под столом, оттягивает перчатку и шлепает тугой резинкой кисть. Просто посидеть перед Ней и ничего не сделать с собой… Просто посидеть. Ее своеобразная поддержка поможет. Или же глобально не поможет совсем ничего. Кто знает. Но присутствие Анри — уже спасательный круг. И ей даже не нужно спускаться на дно, чтобы вытащить Чарльза. К ней отчего-то так сильно хочется стремиться, что Эйлер начинает барахтаться сам. Он готов хоть сейчас подорваться и поехать за Анри. Готов исполнить любое ее желание.       Им действительно нужен был перерыв друг от друга.       — Я много чего боюсь, — Чарльз кладет руки на стол. Он должен пытаться выжить. — Боюсь боли, которую нельзя контролировать, и, конечно же, боюсь слепой веры.       — Но ты продолжаешь верить, ведь так? — Генриетта даже не разочарована. Она слишком любит своего нездорового Чарльза.       — По привычке. Вдруг Небесное Царствие все же есть? — Эйлер глупо улыбается, с надеждой пялясь в экран.       — Тебе там не место, — Чарльзу с трудом удается сдержаться и не закричать: «Да, да, да, это правда, нам обоим не место там, ты чувствуешь, ты все чувствуешь». — Все понял, поэтому решил остаться со мной? За неимением лучшего варианта? В других случаях я не достойна того, чтобы со мной были. Все хотят ангелов. Осквернить их, уничтожить. Это так сладко. Но ты не такой. Ты поразительно, патологически чист. Тебе необходима ангельская здоровая белизна, способная свести с ума любого нормального. Но ты ненормальный. Ты ищешь спасение в чем-то высшем, и я понимаю, я тоже не хотела бы оставаться в этой грязи. Вот только есть маленькая проблемка, — Анри смеется, — я — это грязь. И даже посмела испачкать тебя, такого священного, совершенного — мученика — своим поцелуем.       — Думаешь, меня тогда чуть не стошнило из-за тебя? — Чарльз старается говорить ровно, но ничего не выходит. Голос слабеет, хрипит. Чарльз смотрит исподлобья на свою Анри, такую хрупкую и слабую, такую привычно колючую, и его переполняют самые прекрасные, но одновременно и горькие чувства. — Мисс Уорхол, я долго думал, в чем же моя проблема. Слишком долго пытался отмыться, но каждый раз пачкался все сильнее. Меня охватило отчаяние. Лицо Скарлетт Эйлер не давало мне спать, и я только и делал, что думал о том, отчего же все так, отчего я не могу жить, как живут остальные. Тер руки металлической губкой, поливал их спиртом, сдирал кожу, но чище не становился. Это было так жутко, так жутко… Не мог прикоснуться к лицу, не смел выходить из комнаты. Шум в ушах делался все сильнее, я больше не хотел ничего слышать. Но вчера я пошел умирать. Упал в воду, и даже инстинкт самосохранения не включился. Шел ко дну, не думая ни о чем, пока Скарлетт проклинала меня и озлобленно умоляла всплыть. Я чувствовал, как жизнь утекает сквозь пальцы, и это было непередаваемым чувством. Волны, сомкнувшиеся над моей головой, стали последней горстью земли, — Чарльз смотрит Анри в глаза. Она — удивительно — плачет. Бессовестная лицемерка оказалась такой невероятно красивой в своей обнажившейся неподдельности. — Потом я очнулся на берегу. В голове — тишина… Только шум моря успокаивал и больше не хоронил. Странное чувство, забытое чувство. Свобода, такая, словно я вмиг излечился и стал более, чем пустым. Я поднял руку, сжал кулак, сел, осмотрелся. И не нашел в себе Скарлетт.       Анри молчит. Слезы все катятся по ее бледным щекам.       Анри все еще красит волосы в черный цвет.       Анри все еще Его чувствует.       Такой любви не дал бы Чарльзу ни один ангел. Любовь… она не светлая. Не эта любовь. Не к нему. Однако все это Генриетта Уорхол умудряется превратить в такое искусство, на которое ты будешь смотреть до потери сознания. Всеобъемлющее принятие и смирение. Ей даже не нужно быть рядом.       — Это могло бы быть хорошим известием. И оно хорошее в какой-то степени. Ведь я наконец-то понял, что же не так, — Чарльз смотрит на Анри благоговейно, благодарно и ласково, когда Анри просто не может на него не смотреть. — Это все в моей голове, — Эйлер несколько раз показательно стучит по виску. — Грязь, она не снаружи. Грязь внутри меня, понимаешь? Поэтому тот поцелуй был испорчен не по твоей вине. Меня потянуло блевать от себя. Все это время я не прятался от мира, а мир от себя прятал, как видишь.       — Это, блядь, моя самая унылая вебкам-сессия.       Хах.       Голос Анри не дрогнул. Генриетта сильна, несмотря на тяжкое бремя. Кажется, искаженное пространство наконец приходит в порядок, но время останавливается. Потому что этот больной мир — мир больного на голову Чарльза.       — Я устал от своего тела. А от нутра своего — еще больше.       Были они теми, кто не боится разлуки. Несмотря на всю ложь, друг от друга укрыться не получилось. Анри смогла отпустить. Человек не может прожить всю жизнь, будучи кому-то обязанным. Право на смерть — это очень важное право. Выбор всегда должен быть. Осознанный выбор.       — Если бы только ты знал, как я от своего тела устала, — Генриетта скалится вновь, заправляя лохматые волосы за уши. Пододвигается ближе к камере, сминает в кулак наглаженную рубашку в области сердца. — Мне кажется, я давно уже позабыла, что там внутри.       Правда.       Чарльз себя не терял.       Чарльз из-за себя мучился.       Но Анри… Она заигралась.       Полная социальная батарейка при полной внутренней пустоте.       И речь, увы, не про глупость. С глупостью было бы проще.       — Я будто не существую.       Все фотографии, деньги, любовные письма можно без всякой жалости сжечь. Ничто не имеет ценности. Все подошло к завершению.       Мертвая, но не разложившаяся Анри.       Чарльз ее понимает.       И даже теперь она не перестает казаться совершенно прекрасной в звенящем одиночестве среди ников своих подписчиков.       — Только ты, пожалуй, заставил меня что-то почувствовать. Но я никак не могу понять что.       Чарльз улыбается. Он слишком сильно задолбался для того, чтобы в себе разбираться. Анри, конечно же, тоже, поэтому и молчит, словно любуясь его осунувшимся серым лицом, в свете настольной лампы кажущимся таким, наверное… неприятным? Так она думает? А впрочем, какая разница. Они и так уже достаточно насмотрелись на слабость друг друга.       Чарльз вдруг решает спросить, преисполненный глупыми надеждами:       — Где ты? — его голос звучит встревоженно.       Анри удивленно глядит на него, вздернув подбородок, и вытирает щеки.       — Тебе не сидится на месте? Если не в царствие, то хоть куда-нибудь?       — Я хочу повидаться, — он даже не робеет. Говорит правду, как на духу, и умиротворенно прикрывает глаза.       — Серьезно? Ты?       — Только не смейся, пожалуйста, Анри.       — Иди-ка ты к черту, — Уорхол ухмыляется на один бок. Чарльз видит, насколько лестно ей это слышать. Видит, как сильно ей хочется так же сорваться к нему.       Ничто не может быть, как раньше.       Раньше было хреново, а сейчас стало еще хуже.       Но у этих двоих, кажется, судьбы связаны красной нитью.       — Я за пределами Дома, — после минутной паузы говорит Анри, стуча пальцами по столу.       Это очень и очень плохая новость.       — Где именно? — Чарльз хмурится, думая о том, как же странно все-таки сложилась ее жизнь.       — В шалаше.       — Что?       — С милым, в раю, — Уорхол издевательски посмеивается, откидываясь на спинку дивана.       — Хочешь, я заберу тебя?       Этого она услышать не ожидает от слова совсем.       Анри нервно накручивает локон на палец.       — Ты не придешь.       — Приду.       — Если придешь, снова притащишь свои таблетки. Я тебя знаю. За это я тебя ненавижу. За то, что ты не можешь нигде меня спрятать, — Генриетта так уязвима… Чарльзу очень и очень больно.       — Ты не клад, чтобы прятать тебя.       — Но достаточно материальна, чтобы выставлять себя на продажу, — делает она вполне справедливое замечание. — В этом мире ты либо продаешь, либо продаешься. Третьего не дано.       — Я хочу спасти тебя.       — Спаси сначала себя.       — Скажи мне, что ты скучаешь, — Чарльз говорит это удивительно твердым, бесстрастным тоном. Анри вдруг тушуется, в смятении вжимаясь затылком в свои дурацкие вещи на спинке дивана. — Скажи мне, мисс Уорхол, и я найду тебя, где бы ты ни была. А потом мы найдем выход. Или в очередной раз сломаем друг друга.       Ей хочется сказать многое. Вечности не хватит на эту проклятую исповедь. Но Чарльз готов подарить Анри кое-что лучше вечности. Чарльз готов подарить ей нормальную жизнь.       — Ты серьезно? — Генриетта смотрит на него будто на прокаженного. — Хочешь создать новую временную линию?       — А почему бы и нет? Разве ты счастлива в своем этом «раю»?       — Он не оправдывает ожиданий, но ты должен быть за него благодарен, — Анри трет переносицу, глаза и лоб. Анри выплевывает: — Ненавижу тебя и твои больные идеи.       Чарльз видит — она хочет попробовать.       Чарльз знает — ей терять нечего.       Им терять нечего.       «Наши родные сгнили, люди вокруг не имеют лиц, мы остались одни. Этот мир создан для страданий, но мы все равно есть друг у друга, ведь это так правильно, это так важно и мне, и тебе».       — С днем всех влюбленных, — он бессовестно улыбается, точно Человек-Зонтик.       Анри обворожительно закусывает губу.       — Скажи мне это в лицо, — шепчет она, максимально приблизившись к камере и сбрасывает звонок.       Звук уведомления кажется взрывом: она присылает адрес.       Следующие полчаса Чарльз наблюдает за тем, как продающие фотографии исчезают с ее страницы.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Hello Charlotte!"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты