Сокджин и море

Когда очень долго не находишь ответов на свои вопросы, постепенно отвыкаешь их задавать. «Зачем я живу? Что я здесь делаю? Кто я?» Вопросы, вопросы, вопросы. Они сыпятся на нас с детства. И доводят всю последующую жизнь до известного исхода. Эти вопросы — основа нашего людского существования, и смысл не в том, что мы ответы на них находим, а в том, что мы никогда не, потому что поиск — вот главная движущая сила нашего вида. Благо, человек обладает удивительной способностью создавать себе причину для жизни, чтобы было легче ступать по извилистому пути от рождения до смерти. Только вот Сокджин, он не человек. И, казалось бы, зачем морскому богу пытаться разгадать ребус существования? Его просто лишили возможности задавать стратегически важные вопросы, дав на них один стратегически важный ответ. В один прекрасный день Сокджин просто начал существовать с мыслью, что он — бог морей. Вот его не было, а в один момент он уже есть, новорожденный, но уже совсем взрослый, каким и остается по сей день, стоит где-то посреди океана, чувствует его необъятность и понимает, что это все теперь — его. А к чему ему это все, кто его создал, и что он вообще такое, не знает. Поэтому принимает известные правды за аксиомы, разучившись любопытствовать. И каждое утро на своем острове садится на берег морской, вновь готовясь не задавать свои старые, как мир, вопросы. Новый день подкрадывается незаметно, поджидает у самого края горизонта, и, когда солнце поднимается над морем, Сокджин неизменно выходит из бунгало, вдыхая утренний воздух. Он сладкий и влажный, такой, что впору умываться им же. Выходит навстречу ветру с моря, который треплет светлые волосы божества. Теплый песок, еще не ставший раскаленным под утренним солнцем, приятно греет ноги. Сокджин плюхается прямо на него, протягивая ноги в сторону воды, а море шумит, приветствуя, разбиваясь о берег волнами, которые бегут вперед, стремясь до него добраться первыми. К его боку подползает яркий крабик, начинающий скрестись об опущенную в песок ладонь. — И тебе доброе утро, — с улыбкой говорит Сокджин, замечая. Родная вода волнуется за двоих, потому что в божьей душе, если таковая имеется, давно наступил многовековой штиль. Нутро отмучилось, устав спрашивать, и умолкло. Как еще себя чувствовать, когда ты мал и беспомощен перед огромными махинами вопросов? Море сильно и необъятно, превращая страшные скалы в гладкие склоны, но и оно молчит, будучи неспособным найти хоть какой-то ответ, а только шумит и плещется. Вот и Сокджин тоже, как море. Силен и вроде столько всего может, но не знает зачем, ему не объяснили. Поэтому решает, что раз он владыка морской, то и владеть ему морем. Никого не казнит, не ждет, что все будут уповать на его милость, те времена, когда люди верили в божеств природы давно прошли, но он и не расстраивается. Просто ходит, восхищается, раскидывает по устрицам перламутр и подкармливает рыб… Владеет, да и все на этом. Благо, божественная сущность позволяет общаться с морскими обитателями, менять направление воды, погоду контролировать. Великолепно ведь. Захочет, изменит течение Гольфстрима или погонит северных китов к Южной Америке, это ему раз плюнуть. И ему почти не одиноко в такие моменты. Ведь вода красива, и штормов на острове почти не бывает, а если и заглянет какой-нибудь молодой и неопытный, он его беззлобно прогонит. Или, если захочется чужой компании, шагнет в море по плечи, а к нему тут же подплывет какая-нибудь живность, начнет счастливо тереться о бока своего владыки, и вот уже снова весело, снова все хорошо. Живет как принц в сказке, только замок водяной, протяни руку, и она пройдет сквозь стены, словно их никогда и не было. Эти самые воображаемые стены в то утро идут трещинами, потому что привычный уклад жизни резко нарушается, как и внутреннее спокойствие, когда море вместо обыденного успокоения и чувства прекрасного притаскивает на своих волнах нечто, чего оно делать определенно не должно. Сокджин не сразу дергается, но видит, как застывает в нерешительности краб. Мысленно спрашивает у моря, в чем дело, но волны будто бы виновато отползают назад, словно уходя от ответа, а темное нечто на воде все так же покачивается вверх и вниз, медленно подплывая к берегу. — Подумаешь, черепаха заплыла. Мало ли что не бывает, верно? — обращается к крабу, глаз с морской ноши не отводя, присматриваясь. — Акулы так близко к берегу не плавают, да и они нам не страшны, не будем переживать раньше времени. Говорит скорее себе, чем собеседнику, которого начинает мелко трясти. Он нервно дергает клешнями, и Сокджин начинает напрягаться по мере того, а нечто приближается, а понять, что это, все так же тяжело. Поэтому с кряхтением подгибает ноги, чтобы встать, и, не отряхиваясь от песка, крадется вдоль кромки воды навстречу нарушителю спокойствия. Нечто навскидку оказывается огромным, больше полутора метров, и на черепаху уже не походит, потому что держится на самой поверхности воды, не сопротивляясь течению. — Что-то здесь не чисто, чует мое сердце, — Сокджин вздыхает и закатывает обе штанины вверх, заходя в воду, а рыбы, почуяв владыку, мигом устремляются к нему, скользя по щиколоткам. — Тихо! Успокоились! Это что еще такое? — строго шикает, а блестящие бочки расторопно разворачиваются, послушно отплывая. В голове их эмоции, Сокджин точно уверен, что все паникуют, потому что неясно, что и кто прибилось к их острову, но кто-то смелый, заплыв достаточно далеко и мигом вернувшись обратно, шепчет «человек». Кодовое слово, пугающее абсолютно всех рыб, мигом разлетается по воде, и пространство наполняется их беспрестанно повторяющимся шипением человек человек человек. Сокджин хмурится и поджимает губы. Что мог человек забыть так далеко в море? Морской бог очень сильно надеется, что это не мертвое тело, потому что не уверен, что перенесет его вид, и, игнорируя всеобщий ажиотаж, разгоняет говорливых паникеров по сторонам, подплывая к человеку. Море услужливо подтаскивает свою ношу ближе, а у Сокджина в горле застревает крик, когда он, подобравшись совсем вплотную, видит-таки человека, лежащего на волнах лицом вниз. На раздумья — секунда, чтобы пересилить страх — еще полторы, и вот уже дрожащие пальцы хватают огрубевшую и потяжелевшую от соли и влаги ткань, таща безвольное тело к берегу. Привычка не задавать вопросов берет верх над пищащим от ужаса разумом, поэтому он сосредотачивается на том, чтобы человека дотащить до берега, а потом уже бросаться в пучину эмоций. — Кто ж знал, что люди такие тяжелые, — дыхание сбивается, он видит, как под ногами вертятся верные рыбешки, но помочь не могут, и только паникуют. Сокджину это ой как не помогает, но он зубы сжимает, с небывалым божьим упрямством таща человека, умудряясь при этом поддерживать свесившуюся голову на воздухе. На всякий случай. Тело выуживается-таки из воды, а он, тяжело дыша и отплевываясь, оставляет волны облизывать ноги, ибо сил больше нет, и последним усилием его переворачивает на спину и падает рядом на колени. Чужак на берегу оказывается мужчиной, лицо его почти не распухло и не синее. Морской бог, задержав дыхание, наклоняется к человеческой груди, силясь услышать хоть что-то. — Жив еще, кажется, — из груди облегчения вырывается больше, чем воздуха. Сокджин выспрямляется, запыхавшийся, мокрый и скидывает ленты водорослей, опутавшие тело. А вокруг уже набежали крабы, толпятся около морского сюрприза, повылезав из песочных замков. — Ну и что нам с ним делать? Один из крабов, что понаглее, смотрит скептично. — Чего уставился? Много ты видал богов, которые первую помощь оказывать умеют? — упирает руки в бока. — Если ты такой умный, придумай что-нибудь. Краб не теряется, перебегая на одну сторону, как и его товарищи, и пытается перевернуть тело обратно. Сокджин – бог неглупый, быстро соображает, что он него хотят, поэтому с очередным вздохом напрягается, подхватывая его с одной стороны, и тянет на себя, так, чтобы из легких выбить лишнюю влагу. Из чужой груди от удара с Сокджиновым коленом выстреливает струйка воды, а тело содрогается в кашле и начинает хрипло хватать ртом воздух. — Молодцы, парни, — он окончательно оседает вниз, а крабы с ужасом расползаются в стороны, потому что мужчина, уже отползший в сторону с Сокджина, надрывно кашляет в песок. Морской бог и сам со страху готов сбежать, потому что осознает, что секунду назад дело с бессознательным, но живым, телом иметь было бы проще, чем с очнувшимся. Увы, законы человеческой природы морскому богу не подвластны, и мужчина, отдышавшись и отойдя от первого шока, приподнимается на слабых руках и оглядывает местность. В глазах новоприбывшего читается ужас, и Сокджин, которому это не нравится совсем, присаживается на корточки и слегка отползает от мужчины, готовясь в случае чего бежать на дно морское. Тот, заметив копошение, безумным взглядом впивается в его лицо. — Ты кто? — выходит хрипло и совсем уж чуждо. Людские голоса Сокджин не слышал давно и нервно вздрагивает. Но в тот же момент наступает другого рода оцепенение, потому что этот вопрос ему не задавали примерно… никогда. То есть вообще никто за его старую, как мир, жизнь не спрашивал, кем он является. Даже он перестал вопрошать это у самого себя и мироздания. Хотя, казалось бы, ответ ведь очевиден, озвучивать его говорящему существу крайне странно. — Морской бог, разумеется, — сообразив, что лучшая защита — нападение, Сокджин решает отвечать честно и с достоинством, запоздало распрямляет плечи и задирает подбородок. — Кто, блять? — человек, морщась, оказывается сквернословником, окидывая владыку моря взглядом снизу вверх. Тот терпит дернувшийся нерв на левом веке и вежливо повторяет. А человеческое лицо на слове «бог» резко проясняется, и из груди вырывается гаркающий и колкий, как мелкая галька, смех. — Все понятно. Мужчина переворачивается на спину, хрипло смеясь уже во весь голос. А Сокджин с досадой думает, что крабы теперь еще долго клешней из норок в песке не покажут. — Я сдох! Я, мать твою, сдох на том круизе! Морской бог к таким поворотам был не готов, как и, впрочем, человек, но решает брать дело в свои божественные руки и беднягу хоть как-нибудь успокоить. — Ты не умер, — поднимается на ноги, заслоняя солнце и заглядывая в темные, повлажневшие от слез глаза. — Я тебя только что спас из моря. Тот резко замолкает, присаживаясь и задирая голову. — Точно не сдох? — цепляясь ледяными пальцами за штанину бога. — Да точно, точно, — заверяет его Сокджин, и нервно пытается человека отцепить, а когда ему это удается, со вздохом распрямляется. — По крайней мере, если умер ты, то сейчас мы оба в раю, значит мертв и я, а я бессмертен, так что этот вариант исключен. Он правда надеется, что человека это успокоит и терпеливо наблюдает, но его ожидания идут крахом, когда на лице у его странного гостя спектр эмоций снова меняется с абсолютной растерянности до внезапного понимания. Приподнятые брови разглаживаются, а губы кривятся в мягкой усмешке. — Я понял. Я не сдох, а вместо этого оказался хуй пойми где с каким-то чудиком, возомнившим себя суперменом. Даже не знаю, что лучше, — и откидывается на спину, прикрывая глаза, лишь бы не видеть беспросветно безнадежную ситуацию, в которой оказался. Сокджину бы тоже ничего из этого не видеть и забыть, как страшный сон, только вот это его собственный остров, на который неясно каким образом заплыл кто-то из внешнего мира, а ему теперь с этим разбираться. Он возводит глаза к небу, не понимая, за что ему такой подарок впервые за многие и многие столетия проживания на острове. Почему ниточка времени, до этого тянувшаяся ровной линеечкой, внезапно делает петлю, а то и вовсе угрожает порваться? Ответов, как и всегда, ноль, но никто больше этому не удивлен. Сокджин делает все, как и всегда. Но один вопрос задать все же решается. — Ты пить хочешь? Человек приоткрывает один глаз, не понимая, что от него хотят. — Пить, говорю, хочешь? — Сокджин кивает в сторону леса, чуть поодаль от кромки берега. — Там есть водоем с пресной водой. Он не знает, что в голове у мужчины творится, но, по всей видимости, что-то логичное, раз он устало кивает, словно все силы после истерики его внезапно покинули, и тихо поднимается на ноги. Морской владыка обходит человека по направлению к лесу, отмечая, что тот почти на целую голову ниже и уже в плечах. Море мужчину потрепало нещадно, но Сокджин, протащивший его целую сотню метров, уверен, что веса в нем от этого не преуменьшилось. Путь к воде, как и к истине, тернист, но божество уверенно прокладывает дорогу, потому что знает каждое дерево, внимательно прислушиваясь к хрусту веток за спиной — следует за ним спутник или нет. В лесу намного прохладнее, а воздух влажнее, чем на побережье, но так же мило сердцу. И водоем расположен в месте буквально райском, по всем правилам островов, с водопадом и прозрачной водой, такой, что видно каждый островок водорослей на гладкой донной гальке. Идут они не долго, но едва переставляющий от усталости и недавнего спасения из моря человек валится безвольным мешком подле воды, медленно подползая к влаге, и зачерпывая ее полную ладонь. Через секунду раздается удивленный возглас. — Ты уверен, что эту воду безопасно пить? — полулежа разворачивается лицом к Сокджину. — Вкус очень странный. Тот только фыркает, сцепляя руки за спиной в замок с важным видом. — Вода просто очень чистая. Я тут живу так долго, сколько тебе и не снилось, поверь, это лучшая вода на планете. «А в воде толк я знаю», — думает про себя, но не добавляет. Напугает еще, чего доброго, никому из них истерика на пользу точно не пойдет. Но в глубине души Сокджину от факта, что кто-то способен считать его просто сошедшим с ума человеком, становится жутко не по себе, поэтому он эти мысли поспешно гонит прочь. И присаживается рядом с обессилевшим и напившимся человеком, который прилег на сладко пахнущей земле, переводя дух и наслаждаясь чувством утоленной жажды. Сокджину жажда неведома, он и пьет-то потому, что нравится процесс, и не знает, какого это, до смерти хотеть пить или есть. Хотя предположить, что человек, скорее всего, дико голоден, ему под силам. Он только косится на чужака, наконец имея возможность его рассмотреть как следует. Когда он в последний раз был так близко к людям? Даже и не вспомнить. Наверняка во времена, когда особо дальние континенты только открывались людьми, и передвигались они преимущественно морем. Этот мужчина выглядит совсем молодо, когда не ругается матом или содрогается в истерическом смехе, с очень бледной кожей и впалыми щеками, уже покрывшимися красными пятнами от едкой соли и жгучего морского солнца, черными волосами и довольно мягкими чертами лица. Наверняка он с соседнего континента, поэтому и выжил в открытом море, плыть не так далеко. Остров Сокджина находится в непосредственной близости от Кореи, откуда и нареченное им самим имя бога морей. Так проще. Бог с намеком на национальную принадлежность по факту географического местоположения. Если бы кто-то мог оценить его шутку, непременно посмеялся бы. Мысль о его внешности цепляет другую, ведь морской бог не поинтересовался, как его гость оказался на острове, но перспектива задавать вопросы пугает, не мешая, однако, размышлять. У человека вероятно где-то семья и близкие, и имя у него наверняка есть. Просто Сокджин только сейчас понял весь масштаб чужого горя, когда оказываешься в непонятном месте и искренне пугаешься, что умер. Если бы он завтра очнулся посередине непонятного континента, в стране без выхода к морю, не имея ни малейшего понятия о том, как туда попал, тоже бы паниковал. Но он на то и бог, что может добраться до любого источника открытой воды, на худой конец и речка соленая с выходом в море сойдет, чтобы по ней уже подплыть к океану, а там уже встретит кто-нибудь. Подойдет любой кит или маленькая акула, чтобы почувствовать себя снова на своем месте. А что может человек? Вот опять вопросы. Сокджин невесело улыбается, потому что без них никак, слишком много неизвестных переменных. Только в этот раз кое-кто на его вопросы ответить способен, если, конечно, не вывалит ворох своих. Он соображает, что с чужаком делать, потому что нужно его аккуратно обработать, чтобы не истерик не устраивал впредь, и думает, как провернуть человечье возвращение домой быстро и незаметно, чтобы собственное нутро не опутало его лианами, пытаясь вытрясти хоть какие-то ответы, ведь, кому он будет врать, любопытство из груди рвется нетерпеливой форелью. Но перед этим человеку хотя бы еды нужно дать, и от того, что он до этого додумался, Сокджин мысленно себя поздравляет. Крабы скорее всего уже отошли от испуга и поджидают на пляже, ждут вердикта владыки, ведь человек им тоже должен быть невероятно интересен. Хотя бы ради них нужно постараться его не угробить или ненароком свести с ума. Морской бог выбирает очень нейтральный путь, не притворяясь человеком, но решая своей сущностью особо и не сверкать. Если что, его бунгало окажется с краю. — Эй, — поднимается на ноги и зовет негромко, дожидаясь тихого стона от обессилевшего человека. — Не засыпай здесь, слишком влажно. Поднимайся, я тебе покажу, где поспать можно. Сокджин и сам бы поспал, но не от усталости, а чтобы забыть происходящее вокруг и проснуться в тихом спокойном одиночестве, когда не пытаешься придумать, чем человека накормить. Тот, впрочем, усилием воли отскребает себя с земли и вновь кивает только. Божество подозревает, что тот даже больше ни о чем не думает, молча всучив свое уставшее тело в руки судьбы, только вот саму судьбу никто не спрашивал, хочет она этого или нет. Тем не менее, судьба неторопливо разворачивается на выход из леса, стараясь выбирать тропы почище и светлее, чтобы мужчина не спотыкнулся, а проблем не прибавилось. Остальной путь к бунгало прошел в глубоких думах о том, что позади божьего жилища растут колосья злаков, и хорошо бы, если это овес, так как кроме них на острове только чересчур приторные кокосы и несколько банановых деревьев. На входе в бунгало человек неловко путается в ниточках с ракушками и бусинами, но на кровать смотрит как на очередное чудо света. — Можешь отдохнуть здесь. Только одежду мокрую сними, пожалуйста, ты грязный весь, — Сокджину неловко предлагать чужаку свою кровать, но тот смотрит такими благодарными глазами, что бог совсем смущается, ретируясь из комнаты. В спину ему прилетает хриплое «Спасибо», и морской владыка сам не замечает, как краешки губ трогает легкая улыбка. Которая, впрочем, быстро превращается полноценную, потому что на берегу его встречает целая толпа крабов, которые неизвестно откуда взялись, настолько их много было, и Сокджин не ошибся. Крабы радостно дергают лапками и мельтешат клешнями в восхищении, что их владыка помогает человеку, ведь тот очень интересен, привнося что-то совершенно невероятное в их маленькие крабьи жизни. У Сокджина жизнь далеко не маленькая и уж точно не крабья, но и она сегодня сошла с привычных рельсов, завернув куда-то совсем не туда, буквально затаскивая за собой в чащу, где ничего не понятно, но выжить как-то нужно. Вот и выживает, точнее старается, чтобы выжил человек, когда выскребает, с горем пополам, семена из колосков, колясь об их тонкие усики, и измельчает в ступке, заваривая кашу. Крабы его обступают со всех сторон, опасаясь, однако, костра, словно Сокджин не бог морской, пытающийся разварить овес, а по меньшей мере страшная океанская ведьма. Каша получается пресной, но на божий вкус вполне сносной, поэтому он молча оставляет деревянную мисочку рядом со спящим человеком, стараясь на него не смотреть, а, поразмыслив секунду, притаскивает еще и банан. Во второй раз улизнуть, не глянув, сложнее, поэтому на секунду замирает, вглядываясь в безмятежное людское лицо. Человек удивительно преображается во сне. Уходят страшные тени под глазами и складки над бровями, исчезают следы испуга и смерти, оставляя только забвение. Этот момент кажется богу очень интимным, потому что человек выглядит безмятежным совсем. Едва ли себя можно другому живому существу таким показать. Он решает, что мужчина, видимо, слишком устал, чтобы элементарно бояться спать дома у сошедшего с ума человека с галлюцинациями, поэтому как удачно, что им оказался всего лишь морской бог. Сокджин смотрит еще раз на человека, рассматривает его черты, вслушивается в дыхание, и отмечает в очередной раз, как сам на людей внешне похож, до последней реснички на глазах, но ощущается эта схожесть как огромная пропасть. В его божьем мире нет места людским заботам, а людям не дано бессмертие. Океанский владыка бросает на спящего еще один взгляд, прежде чем, развернувшись, выйти из бунгало и пробыть на берегу до самого вечера, разгоняя в голове назойливый рой вопросов. Волны неизменно приветствуют его шумным боем о песок. Крабы уже утомились и попряталась, только один верный дожидался у бунгало, семеня за ним до самой кромки воды, чтобы по обыкновению забраться на его ладонь, опущенную в песок. Сокджин, как и каждый день, садится, вытягивая ноги, и вслушивается в бурлящую жизнь океана. Родная вода волнуется за двоих, только вот теперь многовековой штиль разогнали ветра, поднявшиеся в божьей душе, если таковая, конечно, имеется. Нутро все еще молчит, но мучается теперь с двойной силой, потому что Сокджин впервые задает себе вопрос, до сих пор ломавший жизни о свою непримиримость. Он спрашивает «а вдруг?..» Что если бы жил среди людей? Может тогда ответов было бы больше? Может, люди научили бы его смиряться с существованием? Неспроста ведь их так много, а он один такой во всем мире? Вопросы, как коварные клубки, схватишься за один, а он вытянет тебя к множеству других. А ведь морской бог так же беспомощен перед этой жизнью, как и люди, вот только им положен срок очень сжатый, чтобы найти ответы на свои вопросы, сгрести их в охапку, и, умерев, двигаться куда-то дальше, а раз ему жить вечность, то и ответов не перевалило? Самое печальное, что он уже даже не помнит, какие вопросы должен был задавать, настолько долго он их от себя гнал. Должно быть, что-то про смысл существования. Но бросаться в эту пучину с головой не хочется, потому что дна у нее нет, а в конце не ждет даже мучительная смерть, только бесконечное хождение кругами. Проще их игнорировать и надеяться, что человек уберется побыстрее с его острова, а Сокджин останется успокаивать штормящее нутро, но со штормами в море он обращаться умеет прекрасно, пусть даже оно и внутреннее. За своими размышлениями Сокджин не замечает, как проходит несколько часов, и солнце потихоньку ползет к горизонту, словно бы собираясь поскорее улечься и отдохнуть. Он только собирается встать, чтобы сходить за кокосом, как слышит шум со стороны входа в бунгало и мягкие шаги, после чего из дверной завесы высовывается человек, хмурый и помятый со сна, но определенно выглядящий лучше, чем пару часов до. Сокджин оборачивается, и тот замирает. — Твоя одежда слева, на лежаке. Я ее вытащил, чтобы высохла, — поясняет, вовремя сообразив, что лучше отвернуться и дать человеку возможность одеться. Человек шуршит с минуту, а потом подходит и молча садится рядом на песок, обнимая колени и точно так же смотря на море, в котором сегодня чуть не погиб. Из одежды натянул он только штаны, и Сокджин краем глаза замечает огромный синяк на спине, видимо, от удара о воду, и еще один на груди, как раз там, куда прилетело коленом. Морскому богу жаль его ужасно, хочется спросить хоть что-нибудь, но, пока он решается, мужчина заговаривает первым. — Спасибо тебе за кровать. И за кашу спасибо, — голос у него все еще хриплый от морской соли, но звучит куда лучше, чем утром. — И ты даже не подумал, что я, псих, тебя убью во сне? — Сокджин решает зайти издалека, задав самый очевидный вопрос. Человек только стонет тихо, опуская голову вниз. — Черт, а я так надеялся, что это все-таки рай… — о, это многое объясняет. Он поднимает голову, смотря на морского бога больно умоляющим взглядом. — Если я все же жив, пожалуйста, скажи мне, что мы сейчас на материке. Сокджин только вздыхает, думая, как бы лучше преподнести собеседнику, что… — Мы на острове, — смотрит, как собеседника начинает мелко потряхивать, но продолжает. — До ближайшего материка по меньшей мере день пути, — закусывает губу, замечая, как с лица напротив сползают признаки жизни, и поспешно добавляет. — Но раз в месяц с Кореи приходит корабль. Ты ведь кореец? Того аж передергивает, а схлынувшие с щек краски возвращаются румянцем в доли секунды. — Мы сейчас разговариваем на корейском, — человек отклоняется назад, потому что, видимо, раз он не в раю, то его вторая теория о сумасшедшем на необитаемом острове вполне имеет под собой обоснования. Сокджин мысленно дает себе по лбу. Вот тебе и не сверкнул сущностью. — Понимаешь, тут такое дело… — Нет! — мужчина его прерывает грубо и трет виски, зажмурившись, но тут же смягчается. — Я к тому, что… кем бы ты ни был, давай оставим это на потом. Я не уверен, что хочу знать. Скажи лучше, что корабль скоро прибудет? Морской бог поджимает губы, и человек вновь плотно прикрывает веки, собирая остатки мужества, чтобы принять суровую правду. — Он был здесь два дня назад. — Блять! — темпераментный сквернословник ударяет по песку, впрочем, тут же затихая и поднимая глаза к небу. Сокджин не стал ему говорить, что там молчат с начала времен, и вопросов никто не дождется. — Мне жаль, — как можно мягче. И он не врет. Ситуация не из легких. В ответ молчат. Через несколько минут человек поднимается и идет в сторону бунгало, бормоча что-то о туалете, а Сокджин остается сидеть, разводя руками, когда одна из волн украдкой лижет его ступню, словно спрашивая, что теперь с этим человеком делать. А потом подрывается с места, потому что замечает стаю дельфинов, направляющихся к его берегу. Морской бог улыбается широко и хохочет как дитя, стоит ему завидеть гладкие плавники и атласные спинки любимцев, забегает в воду, ногами поднимая целые фонтаны, даже не задирая штанов, чтобы успеть обнять. И уже не важно, что человек, что ни человек, да хоть сотня, главное — его дельфины. Высовывают носы из воды, радостно чирикая, приветствуя морского бога брызгами и галдежом. Он чувствует их эмоции и старается погладить каждого. — Как же я скучал! Это твой мелкий? — обращается к молодой матери подле. — Ну вымахал! Ближайший самец вопросительно толкается в его бедро мордой, заставляя Сокджина досадливо возвести очи к небу. — Эх. Хоть бы минуту сегодня о нем никто не вспоминал! Да, это правда, человека принесло. Видимо, потонул недалеко отсюда, его волны притащили, — не прекращает гладить дельфинов и улыбаться. — Я не представляю, что с ним делать, не спрашивайте у меня. Он и сам не предста-.. — Какого хрена?! Воркующего с дельфинами бога прерывает громкий крик, и дюжина пар дельфиньих глаз вместе с Сокджиновыми дружно уставляются за человека, смотрящего на все это абсолютно невменяемым взглядом. Морской бог и сам понимает, что сплоховал, поэтому только опасливо ждет продолжения, которое следует незамедлительно. — Ты… — тыкает пальцем. — Ты только что… с ними... они… Они на меня смотрят, мать твою… Он с каждым разом говорит все тише, а между словами вздохи все длиннее, и в какой-то момент он просто затихает, заваливаясь на бок. Сокджин с воплем устремляется к нему, распугав дельфинов, а человек валится на песок, снова становясь бессознательным телом. Владыка морской укладывает человека боком на песок, накрыв его же рубашкой, чтобы не продуло вечерним бризом, и садится ворковать с дельфинами до самого захода солнца. Человека теперь жаль вдвойне, он надеется, что людские нервы выдержат и почти-смерть, и дельфинов. И всю жизнь Сокджина в придачу, которая ему кажется совершенно естественной, но все в этом мире ведь относительно. Если бы не присутствие человека, ему бы разговоры с дельфинами никогда не показались чем-то необычным. И вечная жизнь его не пугала, пока море нос к носу не столкнуло со смертью. И впридачу окунуло в доселе неизведанное чувство, потому что сегодня Сокджин впервые может сказать, что замечает ход отведенного ему бескрайнего времени, пока сидит, вновь вынужденный ждать пробуждения человека.