Сокджин и море

Когда он открывает глаза, над головой только темные доски потолка. Первые минуты после пробуждения бесценны, потому что ты находишься в счастливом неведении о том, где ты и что ты. Даже собственное имя бывает припомнить тяжело, о чем уж говорить. Только вот проходит секунда-другая, и начинает невыносимо болеть покалеченное водой тело, и ты вспоминаешь, что чуть не умер сегодня (или уже вчера) и находишься на необитаемом острове с крайне непонятным индивидуумом. Тот ведет себя, как будто основательно перегрелся на солнце, несет чушь о бессмертии, а потом, пожалуйста, разговаривает с дельфинами. Но и это не самое страшное. Страшно, что дельфины, по всей видимости, разговаривают с ним. Юнги крепко зажмуривается, искренне надеясь, что психика снова даст деру, и его вырубит. Но, увы, акция это одноразовая. Когда он вновь разлепляет веки, он все еще на чужой кровати в бунгало посреди океана, а надежда жива едва. Легкое одеяло летит к ногам, а он присаживается на кровати, морщась от боли во всем торсе. Снова здесь оказался? Должно быть, чудик притащил. Юнги совсем не рад, что тот к нему прикасался и, вероятно, таскал по пляжу на руках, чтобы уложить в постель, раз он был в отключке. Но за последние сутки в его жизни произошло больше абсурдного, чем за последние двадцать девять лет его жизни, так что, подумаешь, дотащил. Из дверного проема ощутимо веет прохладой. Вот тебе и морской климат. От иронии обстоятельств хочется не то плакать, не то смеяться, ведь море он действительно любил, а оно его чуть не убило. Собственная вероятная кончина вообще не воспринимается как что-то дикое, потому что происходящее вокруг все еще кажется ему невероятным сном. Мозг думать отказывается. Еще бы. Но инстинкт выживания в голове пищит сильнее страха, поэтому Юнги со стоном встает. — Выпить воды. Поесть. Расспросить чудика, — хлопает себя по щекам прогоняя остатки сонливости. — Давай, лентяй, шевелись. И выходит из бунгало прямо в ночь к шумящему под звездами морю. Чудика нет нигде, Юнги решает пройтись по берегу, осматривая местность. Днем со всеми его истериками и нервами не было времени оглядеть как следует остров, а теперь он понимает, что значит найти райское место. Он бы даже не пожалел, если бы оно действительно оказалось каким-нибудь перепутьем между жизнью или смертью, тут любая душа точно нашла бы успокоение. Одна тут даже есть! И выглядит жизнью на острове вполне довольной. У Юнги же внутри беспокойно, потому что на секунду кажется, а не приснился ли ему это все? Может, спасся он сам, а спасателя выдумал пострадавший мозг. Остров внезапно видится ему бескрайним совершенно, как и сам океан, и он в нем совсем один, без какой-либо надежды. Чувство это тяжелое, возится где-то в груди, как бы его не гнали. Поэтому Юнги припускает по песку, убегая от него, надеясь расстояние до Чудика сократить, может, вот-вот его увидит и успокоится. И видит ведь. Тот выходит из воды, выжимая в руках светлую рубашку, и выглядит безмятежным. Юнги резко замирает перед ним, выдыхая от облегчения. Разум с ним играет злые шутки. — Ты чего? — Чудик и сам удивлен. Человек прокашливается. Глубокий вдох и выдох. — Я думаю, мы с тобой неправильно начали. Я Мин Юнги, — протягивает руку и терпеливо ждет, пока ее неуверенно пожмут. Ладонь после рукопожатия влажная от морской воды. — Рад знакомству. Сокджин. — А фамилия? Тот на секунду зависает, смотря куда-то вдаль, словно ищет подсказку. — Фамилии у меня нет. Ладно. Юнги старается не паниковать. В голове крутятся остатки разговоров, обрывки фраз, картинки бородатого Посейдона и дельфины. Говорящие дельфины. Сокджин, видимо, заметив, что собеседник его бледнеет, отступает на шаг. Бороды у него нет, и на том спасибо. — Я правда не знаю, что тебе сказать, чтобы ты чувствовал себя лучше, — вид у него правда виноватый. В ответ ему прилетает нервный смешок, а сам Юнги просто оседает на песок. — И я не знаю. Ты правда бог? — поднимает на него глаза. — Морской. По крайней мере был им до этого момента, — присаживается рядом. — Думаю, справедливо полагать, что оспаривать эту мысль я не пытался. Юнги слегка поворачивает голову и даже не стесняется рассматривать. Когда еще такое попадется? Мозг решает, что нужно поверить. Хотя бы ради того, чтобы сохранить крупицы энергии и здравомыслия. Бог? Пожалуйста. Зато накормил и приютил. Выживать человек умеет. Сокджин выглядит абсолютно безмятежным. Выглядит одновременно на пятнадцать и сорок пять. Мину, заметившему это, совсем не по себе. Глаза сами собой цепляются за красивый профиль и выцветшие на солнце волосы. Так и должны выглядеть высшие создания, наверное. Человек тихо хмыкает. К нему вопросительно поворачиваются. — И чем же ты занимаешься тут, морской бог? — Стараюсь не убиться, — на удивление невозмутимо. Юнги отшатывается, то ли от неожиданности, то ли от ноток иронии. Тот, впрочем, поясняет. — В океане открытом опасно. Нефть, отходы. Корабли везде плавают вооруженные. Им ведь не объяснишь, что и как, это раньше люди завидев, как ты идешь по воде, бросались прочь, а потом бежали молиться. Сейчас стреляют на поражение, — почесывает затылок, словно извиняясь. — Поэтому и сижу на острове. Я здесь родился. А умирать пока не хочется. У человека внутри шевелится стыд, поднимая гадкие осуждающие глаза. Как будто пламенных речей активистов и слезливой Греты было мало, теперь еще и морской бог прячется от разрушающей антропогенной силы на необитаемом острове. Мир сходит с ума, а Юнги очень пытается не, поэтому, глотая ком в горле, продолжает допрос. — И сколько ты уже здесь сидишь? — С тех пор, как родился. То есть, когда появился мир. И буду жить тут до его конца, надеюсь, — Сокджин поворачивается к нему, а глаза у него как вода. Полные жизни и блестят. — Это ведь долго очень, — Юнги потупляет взгляд, принимаясь пересчитывает свои двадцать девять лет. Все забылось: и то, что у него нещадно болит грудина, что чуть не умер, что хотелось поесть и выбить себе точные координаты, а потом активно заниматься планом возвращения домой. У него над головой небо, а впереди только до едкого соленая вода, которой он нахлебался и попрощался с крышей, потому что по-другому того, что он сейчас слышит, не объяснить. Человеческую душу очень легко завлечь чем-то вечным и красивым, вроде одинокого морского бога. — А ты, Мин Юнги? Чем занимаешься? — голос Сокджина мягкий, словно боится пережать, и человека совсем спугнуть. Того это ставит в тупик. Собственная жизнь секунду назад казалась чем-то маленьким по сравнению с вселенской древностью, даже если она всего-навсего плод чьего-то воображения, но в глазах у бога морского плещется искренний интерес. — Я… я художник. Был художником. Сейчас рисую логотипы разных компаний, занимаюсь графическим дизайном, еще фрилансом подрабатываю… — он запинается, когда замечает выражение чужого лица. — Ты не вкатываешь, да? — Вкатываю, — отмахивается, а горящие уши видно даже в относительной темноте. — Мне просто нужно немного времени. — А как давно ты… — С людьми контактировал? Вот два дня назад. Рыбаки приплывают, привозят книги и одежду. С ними и общаюсь. Но что все настолько запущено, я не знал. Юнги только усмехается, ведь морское божество не добралось до благ цивилизации, так и оставшись в недавней древности времен без интернета и прочих излишков науки. Но его за это едва ли можно осуждать. И вряд ли ему в этом дивном новом мире найдется место. — А какого это, быть богом? Сокджин молчит довольно долго, сгорбившись и устало сложив голову на руки, словно его вечная мудрость не позволяет удивиться заданному вопросу. А вот Юнги удивляется и думает, сколько же всего он должен знать. — Я не знаю, какого это быть человеком, а ты не сможешь понять меня. Я просто есть. Думаю, существую. Чувствую большой океан, могу разговаривать с водой и рыбами. Не как с тобой, но я их понимаю, а они могут услышать меня, — не поднимая головы поворачивается к Юнги. — И тоже знают, что я есть. Невыносимая легкость чужого бытия давит на собственную, потому что действительно легко признать, что ты существуешь, но еще легче засомневаться в этом. Сокджин чувствует эту тяжесть, поэтому поднимается первый, снимая с обоих груз тишины, и протягивает руку человеку. — Идем. Ты, должно быть, опять голоден. Кашу не обещаю, но могу почистить кокос. И для Юнги почему-то в этом простом жесте целое море человечности. Они молчат, пока Сокджин очищает плод и смешивает мякоть кокоса с бананом. Молчат, пока сидят на пороге бунгало, смотря на ночное море, а Юнги уплетает незамысловатый ужин-завтрак, потому что крохотная линия горизонта начинает светлеть. Тишина так и сидит третьим между, когда солнце лениво показывает один бочок за кромкой моря, и никто из них не стремится ее нарушить. Сокджин размышляет о своей душе, в которой вопросы заткнулись под гнетом какой-то необъяснимой грусти, а Юнги думает о море, о том, что всю жизнь представлял его чем-то живым и оказался прав, но кто же мог подумать, что все атеисты мира спокойно занимаются своими делами, уверенные в своей (не)правоте, а он сидит тут, бок о бок с морским богом. И думает, как ему сбежать домой поскорее. На ум закономерно приходит его нормальная человеческая жизнь. С семьей и работой, с пробежками по утрам и вкусным кофе. Сейчас ничего из этого нет, у него буквально отобрали все за несколько часов дрейфа в открытом море, а взамен подсунули дикую правду мира, о которой никто никогда не подозревал. Юнги глядит на безмятежный профиль Сокджина и задумывается, что тот его ведь тоже не ждал. Что их схлестнуло помимо воли, но для каждого из них это — шанс заглянуть за изнанку доступной жизни. — Я конечно понимаю, что выгляжу достаточно занятно, но как ты мог заметить, я прилагаю усилия, чтобы на тебя не пялиться. Пожалуйста, отвернись, я не привык, что на меня так смотрят, — Сокджин проговаривает тихо, но уверенно, смотря твердо на море, но кончики ушей у него совсем не по-божественному краснеют. Но Юнги — художник. И если он что-то и умеет, то это смотреть. В самую суть. Поэтому просьбу смело игнорирует. — Скажи, а есть другие боги на земле? — А что, одного теперь недостаточно? — владыка моря теряется, но ехидничать не перестает. Вот тебе и морской бог сатиры и сарказма. — Я не к тому, — человек отмахивается от него, разворачиваясь корпусом вбок. — Ты ведь не совсем один? У тебя есть семья? Или там, какой-нибудь друг бог солнца или воздуха? Когда он слышит ответ, в нем вместо ожидаемой горечи только вечное смирение и тысячи литров соленой мудрости, от которых Юнги становится тяжело дышать. — Нет, — улыбается одними губами. — Я один. Всегда был один. И, прежде чем человек успеет пожалеть: — А у тебя, Мин Юнги, есть семья? Или друзья? Людей ведь так много, — он смотрит снова своими лучистыми глазами, а Юнги думает, что будь у него хоть десять жизней, не научился бы так глядеть. И ему не по себе, даже немного стыдно за то, что дома у него родители, которые сейчас скорее всего на лыжном курорте в Австрии и не подозревают, что их старший сын на необитаемом острове с морским богом. Стыдно за младшего брата с его смешной улыбкой и блестящими глазами, который приезжает к нему в Сеул из колледжа и привозит с собой стопки бесконечных книг вместе с запахом сырой почвы из своей лаборатории. Ему тяжело вспоминать Хосока с Намджуном, с которыми они не расстаются со времен университета, и даже за Тэхена с Чимином, которые неизменно вытаскивают его обедать из кабинета, и тащат каждый раз в новое место, стыдно невыносимо. Его окружает большое количество людей, которых он может назвать своей семьей, они привносят в его жизнь что-то прекрасное каждый день, учат его чему-то, говорят с ним, поддерживают его, хвалят, матерят, издеваются. Но он живет в неизменном чувстве любви к окружающим. И чувствует, как эта любовь встает поперек горла, сжимая мышцы. Сокджин чувствует ее тоже. И вновь улыбается, будь он неладен со своей мудростью, когда кладет руку на чужое напряженное плечо и сжимает. — Я рад видеть, что на земле бывают такие счастливые люди, Мин Юнги. И человек мог бы сказать, что в нем в тот момент что-то сломалось, мог бы сказать, что он внезапно осознал свое огромное счастье и всю последующую жизнь жил в дзене. Но он только сидит, оцепенев, смотрит на одинокого морского бога, который смотрит на него, и еще не подозревает, что пронесет память о нем через всю свою жизнь, чтобы он больше не был один. — Ты знаешь, когда люди только знакомятся, у нас не принято сразу вот так себя всего показывать другому, — Юнги разрывает зрительный контакт, прокашливаясь и стряхивая с себя остатки неловкости, которые липнут, как песок к ногам. — А я не человек. Я ни с кем не знакомлюсь. У меня никак не принято, — Сокджин снова подсовывает ему остринку, только вот не прячется за ней, как за маской. Юнги запоздало понимает, что он всегда искренен. — Но если тебе некомфортно, ты можешь сделать вид, что тебе очень интересна вон та красивая ракушечка, а я сделаю вид, что мне неинтересен первый человек, которого я узнал так близко. Юнги вздыхает, на этот раз с облегчением, и думает, что настрадается за этот месяц от чужой искренности и своей открытости, потому что с этим Чудиком по-другому, видимо, не получится. И Юнги впервые понимает, что ему действительно может быть комфортно с абсолютно незнакомым человеком. Или с не совсем человеком. К таким каламбурам ему тоже предстоит привыкнуть.