Сокджин и море

Сокжин очень устал. Устал за все миллионы лет, когда пришлось запихивать поглубже в нутро свои вопросы и переживания, существовать и приносить пользу морскому миру, как ему и положено. А человек разворошил его сложенные аккуратными стопками представления о мире, снова разбредив старые раны. Но Сокджин так устал. После многовековой борьбы с самим собой сил на то, чтобы человеку задавать вопросы, не осталось, и он это понимает только сейчас, когда поднимается со дна морского, проводив дельфинов, а навстречу ему бежит перепуганный чем-то спасенный. Морской бог тогда вздохнул и предвкушал новую волну истерик, но человек на то и удивительное существо, что после одного разговора он им остался зачарован. — Ты мечтаешь о чем-нибудь? — спрашивает Юнги, когда владыка моря через три дня после спасения показывает, как правильно соскребать морских ежей с камней, чтобы перетащить их в место, где течение теплее. — Нет, — ровно. — Тихо, не кусаться! И человека не жалить, он вам помочь пытается. У Сокджина звонкий командный голос, неудивительно, что чернильные ежи послушно сбиваются в кучки, позволяя человеку опасливо себя поднимать и перекладывать в корзинку. — Люди мечтают, когда им чего-то не хватает, и они хотят этим обладать, — он застывает на секунду и не замечает колючек, нетерпеливо толкающихся в его ладони, пока один из них не протыкает ему палец. — Ай! Я же просил! Морской бог досадливо сопит и отворачивается от человека, и Юнги ничего не остается, кроме как перестать задавать вопросы. Он на острове уже третий день, и практически все время проводит с Сокджином, у которого, на удивление, довольно много дел. То рыба в водорослях застрянет, то крабам нужно помочь камни передвинуть, то чайки не могут поделить какую-нибудь добычу, и богу морей приходится плыть к ним, чтобы оценить на глаз, кому и сколько должно достаться. А Юнги терпеливо ждет на суше, пока тот вернется, и снова пойдет решать свои неотложные морские дела. Но больше всего его удивляет спокойствие, с которым владыка моря садится по утрам смотреть на рассвет. Восходов солнца Юнги не наблюдал уже очень давно. Солнце уже в небе, когда он открывает глаза, и даже в зимние месяцы это явление ему удается пропустить из-за вечной спешки. Поэтому простая красота утреннего неба для него — настоящее открытие. Юнги молча собирает ежей, пока не расправляется со своей частью и встает, стирая с лица пот. — Я схожу к водоему. Пить ужасно хочется. Сокджин только одобрительно мычит. — Путь найдешь? — Найду. «Хорошо», — думает. Как только человек скрывается за кромкой леса, бог моря плюхается на прибрежную гальку и утомленно смотрит на вылупившихся на него из корзинки морских ежей. — Сейчас-сейчас, потерпите еще немного. А затем со вздохом встает и перетаскивает тяжеленную ношу на восточную часть острова, по одному вынимая ежей из корзины и прилепляя их к камням. Когда последний из них оказывается на покрытом мелкими водорослями валуне и салютует ему, сил у Сокджина только на кивнуть и отползти на песок, туда, где посуше и потеплее. Он растягивается морской звездочкой на берегу и прислушивается к шагам человека, который уже напился и возвращается к нему. — Ну, что теперь? — он плюхается на песок рядом, точно так же вытягивая ноги. — Притворяться, что не нужно больше ничего делать. Есть хочешь? — Сокджин не открывает глаз, только деловито складывает руки на животе и устраивается удобнее. Эти вопросы, бесконечные сведения о состоянии человека стали неотъемлемой частью его рутины. — Потерплю. Сейчас только полдень. Божество приподнимается на локте, комично жмуря один глаз. Его светлая рубашка вся покрыта следами от водорослей и парочкой дырок от особенно напуганных ежей. — Ты что, живешь по часам? — А ты нет? — Юнги удивленно разворачивается. После возмущенного качка головой поясняет. — Это помогает мне сохранять ощущение моего существования. Что я все еще на необитаемом острове, что время идет, и когда-нибудь пролетит этот месяц. Моя жизнь продолжается, и время, на которое я привык ориентироваться дома, держит меня в здравом уме. Сокджин неодобрительно оглядывает его с головы до пят и фыркает что-то про лунные циклы и прибои, снова откидываясь на спину. А Юнги, отворачиваясь к морю, не замечает его улыбки. Он действительно крайне человечен в своем любопытстве и чувственности. Человек упускает многое, не замечает очевидного и много удивляется, но он мыслит и делает выводы. И, самое главное, не жалуется. Сидит на солнцепеке вместе ним и собирает ежей, молча ест сомнительного вида каши из бананов и смотрит, как на Чудо. Сокджину не по себе от его взглядов. Морской бог видит, как тот скучает по семье, видит, как человек учится заново наблюдать рассветы, как пытается его самого понять. Сокджин все понимает. Правда. Не понимает только себя. Но прекрасная черта, которую он приобрел за миллионы лет жизни — смирение. Поэтому только глотает свое одиночество, которое прилепилось к нему зловонной тиной с тех пор, как другое мыслящее существо с ним по-настоящему (по-человечески) познакомилось. И начинает искренне наслаждаться чужой компанией. Юнги от него начинает отличаться по мере того, как Сокджин его все больше разглядывает. У него на пальцах трескается от морской воды кожа, ранки на фалангах нарывают от соли и отрастают ногти, на которые он долго смотрит, пока Сокджин не выдает ему припрятанные ножницы. У него отрастают и светлеют волосы, которые из черных и блестящих стали почти рыжими и кудрявыми, отчего смягчились черты лица их обладателя. Он худеет и загорает, на щеках у него постоянный оттенок красного из-за солнца, сходят синяки, оставляя ядовитого цвета пятна, и обнаруживается дюжина шрамов на теле. Сокджин честно старается его не рассматривать, но они живут бок о бок, и он не может с собой ничего поделать, когда переводит взгляд со своей кремовой кожи без единого изъяна и ровных ногтей, которые никогда не меняются, на настоящие человеческие руки. И думает кто вообще играет с ним такую злую шутку. Он привыкает к говору Юнги, отвечает сарказмом на сарказм и много узнает. О его семье, о работе, о благотворительном проекте, который он так и не успел закончить. О кофе, который тут сварить просто невозможно. О музеях в Сеуле и парках, в которых прохладно, зелено и совсем-совсем нет моря. Сокджин даже рад, что работы не острове непочатый край. Что внезапно все дельфины Южного полушария добираются к нему жаловаться на мигрирующих некстати медуз, а парочка акул приносит проткнутые гарпунами плавники. Но на самом деле все плывут посмотреть на человека, который теперь живет с их богом. Тот всем помогает, всех латает, а его человеку не остается ничего другого, кроме как с этим мириться, тихо скуля от ужаса при виде особо больших хищников. Когда Юнги после целого дня работы плюхается на кровать и отрубается до рассвета, Сокджин выскальзывает из бунгало прямиком в воду и возвращается с первыми лучами солнца. Океан в своей неизменности непоколебим, но божеству кажется, что вся его жизнь и само море никогда не станут прежними после рассказов Юнги о такой далекой людской жизни и смыслах, которые он в ней находит. Еще через несколько дней мировой океан успокаивается, человек перестает быть сенсацией, и на сокджиновом острове снова наступает привычная ему идиллия. Которая, впрочем, длится, пока Юнги не получает тепловой удар. В тот день Сокджин сидит на берегу, деловито подбирая наиболее подходящую раковину одному из раков, и показывает их ему по одной, дожидаясь удовлетворенной реакции, когда к нему сползаются крабы и трещат, что их любимый человек свалился на песок и не шевелится. Ракушка летит в сторону, а морской бог поднимает целую волну песка и маленькое цунами где-то на побережье Южной Америки, пока бежит к человеку, путаясь в своих ж конечностях. Юнги лежит на песке практически ничком, светлые ступни блестят на солнце, а черные волосы касаются волн. Он без сознания, как и в первый день, и что-то в Сокджине сломленно тонет, когда он видит его, такого беззащитного под палящим солнцем. Дальше он не помнит практически ничего. Только руки, переплетающиеся с чужими, безвольное, основательно полегчавшее и очень горячее тело, сухой лоб под пальцами, потрескавшиеся губы. А затем прохладу тени, руки, полные пресной воды. Он даже не помнит, откуда она взялась. Он бы не удивился, если бы вдруг научился колдовать воду из воздуха, потому что в тот момент каждая частичка его божьей сущности билась в страхе за Юнги, который минутами ранее щебетал о своем брате, а сейчас уже лежит и не произносит не звука. Морское божество с ужасе отшатывается от человека и падает назад, отползая. Страшно. Страшно хрупкие создания люди. Он боится к нему прикоснуться. Только ждет, пока пройдет озноб, и спадет с глаз пелена, и в следующий раз осознает себя сидящим на полу бунгало, бок о бок с Юнги, совсем плотно, и чувствует своим телом, как дышит чужое. Через несколько часов человек хрипит слабо, стягивая мокрую тряпку с глаз. А в морском боге расцветает целый коралловый риф, он подскакивает и легонько хватает Юнги за плечи, заглядывая в покрасневшее лицо. — Ты как? — с иголочками нервных ноток в голосе и глазами, бешено изучающими чужие. А чужие разлепляются неохотно, и губы едва шевелятся. — Голова болит, — морщась. Сокджин облегченно выдыхает и оседает рядом, впервые расслабляя затекшие мышцы. А потом, впрочем, снова напрягается, потому что Юнги обессилено валится ему на плечо, засыпая. Следующие несколько дней он строго-настрого запрещает ему выходить наружу, таская в бунгало прохладный алоэ, и натирает им человека. Нещадно при этом краснея, пока наносит сладкий гель на чужую обгоревшую спину и жилистую шею. И почти получает тепловой удар сам, когда слышит от человека одобрительный стон облегчения. — Так жгло, ты не представляешь, — в подушку. — Спасибо. Сокджин думает, что тот еще в бреду, и бормочет что-то неубедительно про вину. А Юнги блестит ему вслед хитрыми глазами, стоит морскому богу закончить «лечение» и нырнуть в ближайшую волну испуганной рыбешкой. Разумеется, через несколько часов ему приходится вернуться. Он снова храбрится и застает человека уже сидящим, с растрепанными волосами и слезающей отовсюду, откуда только можно, кожей, но улыбающимся весело и выглядящим значительно лучше. Морской бог все так же приносит ему в бунгало еду и воду, откапывая в качестве бонуса пару книг на французском, пожелтевшую от времени бумагу и карандаши, при виде которых у Юнги глаза загораются почти божественным пламенем. Они сидят с зашторенными окнами весь последующий день, а Юнги рисует. И Сокджин думает, что если и есть боги помимо него на земле, то это определенно те, кто своими руками умеет создавать нечто подобное. Сначала человек заставляет крабов ему позировать, а тем водоросли в рот не клади, дай покрасоваться. Морской бог хмыкает и думает, как удивителен их мир, если даже простой песчаный краб, который едва ли сантиметров двух в длину достигает, знает, что такое портрет, и горделиво приподнимает лапки повыше. Юнги оказывается близоруким, поэтому Сокджину приходится дюжину натурщиков-любителей держать на ладони, чтобы маэстро мог их всех зарисовать. Но Юнги потешается и оставляет стопку рисунков, крабы безудержно счастливы, и хотя у морского владыки затекли мышцы, не быть не довольным, смотря на это все, он не может. Через несколько минут он резко понимает, что идея это была очень плохая, потому что Юнги сначала очень пристально на него смотрит, а потом прикладывает карандаш к губам, щурясь сквозь ресницы, и низким голосом произносит: — Сокджин, ты не мог бы, пожалуйста, приоткрыть окно и сесть к свету? Я хочу кое-что попробовать. Морской бог от неожиданности теряет все невероятные силы, потому что ему еще никогда так не хотелось стать незаметным крабом и спрятаться в свой панцырь, лишь бы Юнги перестал так на него смотреть. Но Юнги добавляет «пожалуйста» и улыбается невинно. И конечно Сокджин, двигаясь как деревянная фигура, смущенно переползает на квадратик света, неловко присаживаясь и выпрямляя спину. Человек задумчиво меняет местоположение два раза, примеряет расстояние на глаз, подбирает кусочек бумаги и натачивает карандаш. Затем откладывает это все и подходит к задержавшему дыхание Сокджину, молча снимая с него застегнутую на две пуговицы льняную рубашку. Морской бог в ужасе смотрит на раздевающего его невозмутимого творца, превращаясь под теплыми пальцами во что угодно, но точно не в себя. Чувствует его дыхание на скуле, когда Юнги наклоняется, чтобы стянуть ткань со спины, и задерживает свое, когда он не отстраняется, заглядывая в глаза. Парочка ошалелых крабов, которые услышав о чудесном невиданном развлечении запоздало заявляются в бунгало, застывают на пороге, а Сокджин их так и не замечает, краснея, кажется, всем телом, когда Юнги одобрительно мычит, отбрасывая рубашку на пол, и так же молча принимается за работу. Морской бог сконфуженно притягивает колени ближе, обнимая их руками, чтобы скрыть наготу торса, но художник и не возражает, нанося первые смелые штрихи на шуршащую бумагу. И через несколько минут садится ближе, показывая черно-белый простой рисунок, на котором сидит самый странно выглядящий человек, которых Сокджин только видал. — Как тебе? — Юнги пытливо смотрит, облизывая губы. — Это я? — поднимает глаза, не веря. А Мин только устало хохочет, всучая ему листок. — А кто ж еще? — тут же становится серьезным. — Я голоден, как собака. Ты не принесешь мне банан? Сокджин за бананами так быстро еще никогда не бегал. А сердце колотится бешено. Не от бега.

***

Еще через день человеку становится лучше, и они решают выйти на рассвете, пока солнце еще не зашло в зенит и не угробило Сокджину человека во второй раз. — Почему ты выглядишь как мы? — Юнги задает вопрос, не отрываясь от волокон, которые упрямо не хотят гнуться под его пальцами, а Сокджин доплетает второй ряд дна для корзинки. Он поднимает голову, смотря на то, как ветер треплет яркие волосы человека, и со стыдом замечает, что банановая-алоэвая диета ему на пользу не пошла. Юнги еще в первый день порывался пойти наловить рыбы, но ему строго-настрого запретили. Сокджин не уверен, что он пережил бы покушение на его подчиненных. И когда он говорит о пережить, имеет в виду именно человека. — Я же говорил тебе про вопросы «этим». Я просто начал существовать. Как Афродита из ракушки вылупился, если угодно. Наверное так удобнее. Не думаю, что ты бы обрадовался, если бы я выглядел как кракен. — Как Афродита, значит, — Юнги смеется, а морской бог чуть не жмурится от удовольствия. — А почему ты спрашиваешь? — с кряхтением откладывает готовую корзинку и тянется в кучу волокон, чтобы отобрать еще. Человек пожимает обгоревшими плечами, продолжая бороться с жесткими лентами. — Просто. Ты очень красивый. Сокджин так и застывает, не доведя конец волокна до петельки, и жесткая целлюлоза вылетает из пальцев, хлестко шлепаясь о колено. — А это важно? — тихо, не поднимая головы. — Нет, — Юнги сглатывает. Смотрит. Замечает красные краюшки ушей. — Не важно.

***

Сокджин злится и решает пялиться в ответ. Пялиться так бесстыдно, что Юнги сначала опасливо оборачивается, спрашивая, все ли в порядке. А он не порядке, но бурчит что-то правдоподобное, отворачиваясь и разрывая между ними расстояние. Юнги, который попросил поплавать с ним, так как все еще опасается моря, догоняет, озабоченно заглядывая в лицо. А морской бог перед ним так бессилен, что взгляд этот хватает, не отпуская. — Я что-то не так сделал? — в голосе человека искреннее беспокойство, и Сокджин всем телом чувствует затапливающий стыд. На самом деле затапливает его отнюдь не простой стыд, потому что божество впервые с ужасном осознает, что его к Юнги тянет безумно. И не только говорить, его тянет человека трогать. У него плоская грудь, торчат ребра, но плечи округлые, плавно перетекающие в линию шеи. И Сокджину хочется отчего-то прижаться к нему всем телом, чтобы почувствовать истончившиеся руки на своей поджарой божеской спине. И в животе от этого чувства щекотно дико. — Все в порядке. Прости, — опускает взгляд. И тут же получает водой в лицо. — Какого… А Юнги, хохоча во весь голос, уже ловкой креветкой отплывает от возмущенного владыки моря, зная, что бесполезно, и шутливо орет, когда тот, в буквальном смысле несясь по волнам, догоняет, хватая за острую лодыжку. Человек даже вопит комично, его низкий хриплый голос чудным образом вытягивается, как пружинка, распугивая рыб на километры вокруг, а сам Сокджин кричит высоко и протяжно в ответ, кидаясь в него всем, что приносят волны. В ход идут водоросли, густая пена, сомнительного происхождения травинки и даже камень. Когда в руке морского бога оказывается что-то, способное Юнги навредить, он разъяренно глядит на волну, которая тут же стыдливо рассеивается, а зачинщик потасовки только смеется искренне, едва не захлебываясь, и божество готов простить абсолютно все тем, на кого мужчина укажет пальцем, если продолжит так смеяться. Сокджин думает, что если бы мог, то давно бы захлебнулся от огромного чувства в собственной ненастоящей груди. Они играют, как мальчишки, свободные от предрассудков, философии, вопросов мироздания. Морской бог впервые существует просто так. Не чтобы приносить пользу, созерцать или наблюдать прекрасное. А просто затем, что он есть. И для этого ему не надо задавать никаких вопросов. И когда это осознание бьет по груди, вышибая весь воздух, он смотрит на широко улыбающегося Юнги и понимает, что нашел ответ на самую главную загадку жизни.

***

После двух недель совместного проживания Сокджину становится сложно дышать, стоит только подумать о отбытии Юнги с острова. Он эти две недели живет не потому, что его так создали. А потому что живет. Замечает ход отведенного ему времени, учится скучать, когда его человека нет рядом, жить одним моментом и искать смысл в том, что его просто нет. За эти две недели Сокджин благодаря нему успевает переделать столько человеческого, сколько не успел за свою бесконечную идеальную жизнь. Он по обыкновению возвращается с ночного заплыва и шагает к берегу, распугивая рыб всплесками воды. Некоторые из них, чувствуя его настроение, высовывают любопытные рты из воды. Сокджин проходит мимо, глядит себе под ноги, но, передумав, останавливается и озабоченно к ним поворачивается, стараясь пятерней причесать мокрые волосы. — Я же не очень плохо выгляжу? Те на него глядят с ужасом и немым вопросом «Владыка, ты чего?». Он уже устал спрашивать то же самое у самого себя. Поэтому только вздыхает и шлепает по мелководью дальше, бормоча себе под нос: — Как самец во время нереста, честное слово. А потом божественная кровь в его жилах стынет и отказывается циркулировать дальше, потому что он слышит смешок с берега. — Слушай, а ты с рыбами как разговариваешь? Ты все понимаешь, что тебе говорят? Сокджин фыркает, стремясь скрыть свое смущение, потому что Юнги проснулся до рассвета, и сидит на холодном еще песке, играя с ледяными волнами в одни им известные игры. Они — пытаются его достать, а он ловко приподнимает то одну, то другую ступню. И смотрит на него по-своему, смотрит чудесно, улыбается краешком рта. — Так же, как и с тобой, — Сокджин эту улыбку обходит осторожно, плюхается на песок рядом, оставляя ноги волнам, чтобы Юнги в покое оставили. — Не понял. — Они водные существа, — показывает на тут и там поблескивающие чешуйки рыб, которые все еще крутятся возле берега и владыки. — И в тебе много воды. Я — морской бог, вода — моя стихия. Я с любой водой полажу. Все просто. Сокджин старается не выдать, как его сердце после испуга, что его застали за таким деликатным занятием, бешено носится в грудной клетке. — И ты решил воспользоваться своими божественными способностями, чтобы узнать, достаточно ли привлекательно ты выглядишь? — жестокий, жестокий человек. Сокджин заливается таким густым оттенком красного, что позавидовал бы любой краб на его острове. А Юнги, который внезапно обрел нечеловеческую смелость, подсаживается ближе, будь он неладен, разворачивает за плечи себе, а то ускользнет ведь как рыба, и спрашивает прямо в лицо. — Сокджин, я тебе нравлюсь? Морское божество смотрит в его темные человеческие глаза, думает, что может пересчитать все камни на дне Тихого океана, но не сможет объяснить все, что к этому человеку испытывает. — Я… — теряется, глаза отводит, но холодные пальцы перебираются на щеки, захватывают их в человеческий плен. — Не знаю, как тебе сказать. — Скажи как есть, — мягчеет. — Пожалуйста. — Помнишь, ты у меня спросил, о чем я мечтаю, а я сказал, что ни о чем? — Юнги кивает. Его смелый, красивый человек не пугается витка в монологе, смотрит твердо, ждет. Сокджин на (морском) дне его глаз находит то, что искал. — Я сейчас понял, что начал мечтать. Юнги понимает. Усмехается счастливо, пока Сокджин смущенно сдвигает брови на переносице. А потом человек наклоняется и исполняет мечту одного больше не одинокого морского бога. Он его целует. Божество пахнет морем, а Юнги соль эта кажется сладкой. Он целует его, не закрывая глаз, смотрит в невозможные омуты с океанской водой, в которых целый мир и тысячи, тысячи лет. Сокджин задыхается, когда понимает, что совсем не знает, что делать, но чужие губы на своих ощущаются так приятно, так правильно, ему хочется, чтобы человек от него никогда не отрывался, пусть это стоит обоим жизни. Он с ужасом отшатывается, прижимая пальцы к губам. Тут к нему еще никто не прикасался. К нему вообще еще никто так не прикасался. Сокджин почти падает на спину, смотрит на Юнги снизу вверх, а потом из его груди вырывается смех-надрыв. И этот смех у него неловкий. Как у новорожденного птенца, который впервые взлетает и неуклюже хлопает кожистыми полупрозрачными крыльями, пробуя воздух на вкус. И Юнги смеется тоже. Но так, словно с поцелуем украл полмиллиона лет земной мудрости о любви.