Исцеление

— Я знал, что ты рано или поздно придешь, — беззлобно сказал Гордон вместо приветствия. В темных провалах окон и на крышах ветшающих домов Карантинной Зоны Барни заметил сильные гибкие тела и пылающие глазища наблюдающих за ними вортигонтов. Он не ожидал, что они подпустят его к своему обиталищу после предыдущей стычки. Произошло это около года назад, но у одноглазых память долгая… — Я принес тебе сэндвич, — начал Калхаун, чувствуя себя идиотом. — Большой сэндвич. Правда, он без мяса, да и сыр сейчас днем с огнем не сыщешь, коровы-то все попередохли… ну, ты и сам прекрасно это знаешь. Зато он может похвастаться свежим хлебом и овощами — наша теплица дала неплохой урожай… — Спасибо, Барни, — Гордон принял сверток и часть груза упала у мужчины с плеч. — Может, присядешь? Барни покачал головой. Несмотря на то, что из-за полученной во время войны травмы его нога ныла и плохо сгибалась, он предпочел стоять. Все из-за проклятых мурашек, ползающих по спине. Он никак не мог привыкнуть к тому, что Гордон, несмотря на осеннюю прохладу, полностью обнажен. Его сухопарое тело покрывали узоры из фосфоресцирующей краски, изготовленной из спор растений Зена, облюбовавших местные квартиры. Фримен уселся на побитую жизнью циновку и обмакнул бутерброд в мутное варево. Оно смотрелось бы вполне съедобным, если бы не пара светящихся глаз, болтающихся на его зеленоватой поверхности. Мягкий, разрисованный полосками и точками член мужчины скрылся за миской, и Барни почувствовал некоторое облегчение. Однако слова все равно с трудом протискивались сквозь горло: — Мы восстанавливаем Сити Семнадцать, не хочешь вернуться? Там стало вполне сносно. Аликс по тебе соскучилась… «И я тоже. Мне так тебя не хватает,» — осталось невысказанным. — Я счастлив здесь, Барни, — просто сказал Фримен и принялся есть. Он должен был выглядеть глупо: голый, с этими детскими рисунками на коже, изображающими сотни и сотни глаз, да струйкой супа, текущей по бороде. Но он был так открыт и свободен, что Калхауну даже стало завидно. — Ну, рад видеть, что у тебя все в порядке, — Барни почесал в затылке, еще раз окинув взглядом по минимуму обустроенную деревянную лачугу, в которой не наблюдалось ни единого электронного устройства. Он был в глубоком замешательстве, в душе не представляя, как поддержать разговор с человеком НАСТОЛЬКО изменившимся. «На кой хрен ему сдались мои извинения?» — подумал Калхаун с привкусом отчаяния, — «он теперь даже не человек. По крайней мере, внутри». Сердце Барни кричало сиреной Альянса. Ему не могло показаться — с пальцев Гордона посыпались искры, такие же ярко-зеленые, как его глаза. — Что вортигонты сделали с тобой, Гордон? — прохрипел он, страшась услышать ответ. — Помогли мне — вот здесь, — Фримен показал точку чуть выше и левее правого уха. На ней недоставало волос. — Как… как комбайны? — севшим голосом спросил Калхаун, делая шаг вперед. Барни не помнил, как нанес первый удар. Кровь из носа Гордона смазывала белые завитки на его коже, красила обнаженные в улыбке зубы. Улыбке блаженного. Улыбке юродивого. Калхаун поймал себя на ярости столь животной и беспомощной, что это испугало его самого. Однако отсутствие реакции от Фримена ужасало еще больше. Калхаун всерьез, пусть на мгновение, хотел убить его за то, что он с собой сделал. За то, что доверился гребаным пришельцам, а не ему или Аликс. И он ненавидел самого себя за то, что потерял Гордона. Барни замер, таращась то на Фримена, то на свой окровавленный кулак. В этот миг земля ушла у него из-под ног, и он по колено провалился в нору, проделанную злобно визжащим муравьиным львом. Жвалы щелкнули в дюйме от его лица, после чего насекомое взмыло в воздух и преданно прильнуло к ногам сжимающего феропод Гордона. Где-то над ними своими низкими голосами лопотали вортигонты. — Уходи, — Барни наконец-то уловил в его интонациях что-то кроме безмятежного наслаждения бытием. Нефтяное пятно на безупречной прозрачности ручья. И Калхаун испытывал от этого нездоровое удовлетворение. Будто услышав его мысли, Фримен оторвался от еды; Барни неловко поежился под его проницательным взглядом. Больше он не чувствовал за собой морального права требовать от него что-либо. Гордон и так отдал всего себя человечеству без остатка. Комбайны изувечили его тело, его разум, его жизнь. Наверное, он больше всех людей на Земле жаждал покоя и исцеления. Барни искренне жалел, что не смог когда-то облегчить его боль более... традиционными способами. — Прости меня, — пробормотал он. — Давно уже простил, — беззаботно ответил Гордон. — Будешь крапивную похлебку со снарками? Барни отмахнулся и медленно, опираясь о палку, поплелся к нему. Скормив остатки сэндвича крупной, размером с журнальный столик, личинке, Гордон поднялся навстречу — естественный, самодостаточный и изящный, словно ивовый лист. Калхаун осторожно протянул руку вперед, касаясь оправы треснувших очков, скулы, щеки. Будто проверял, не призрак ли перед ним. Гордон спокойно смотрел ему в глаза. Барни казалось, что в зрачках мужчины мерцают болотные огни. — Ты все еще любишь меня, — произнес Гордон тихо, не оправдываясь, не осуждая. Барни отдернул руку: — Но… как?! — Между нами нет расстояния. Лицо Фримена, умиротворенное и бесстрастное, поплыло у Барни перед взором. Он быстрым движением смахнул влагу с ресниц и признался: — Я скучаю. Очень, очень сильно. Гордон мягко улыбнулся и развел руками, словно обнимая весь мир. Воздух вокруг Барни вибрировал от далекого, торжественного пения вортигонтов, а его наполовину высохшее сердце пронзила ужасно живая боль. — Я и мои сородичи не против твоей компании. Барни подумал про одинокие вечера за бутылкой пива и все чаще — водки. Про беременную Аликс, не ставшую ждать чуда и устроившую свою личную жизнь без Гордона. Про тяжелую, бездумную ежедневную работу и сбежавших от его испортившегося характера бывших собратьев по оружию. Он больше не был душой компании, больше не мог выдавить из себя ни единой шутки или остроумного замечания. Странно, но при Альянсе он чувствовал себя счастливее, чем сейчас. Люди нуждались в нем. Гордон нуждался в нем. Теперь же крепкий, надежный Барни Калхаун, переживший Инцидент и двадцатилетний гнет Комбайнов стал хромым брюзгливым стариком, напивающимся вусмерть, лишь бы не видеть сны. Как Барни злился, когда Гордон отказался от должности Администратора Земли в пользу отшельничества! Как рвал и метал, когда все его эгоистичные надежды на то, что Фримен укажет ему новый путь, рухнули, оставляя горький привкус пепла во рту! Гордон смотрел, не отрываясь, и Калхаун внутренне расслабился, позволяя ему читать себя, как открытую книгу. Барни знал, что будет приходить сюда снова и снова в поисках утешения, пока не… — Я поищу второй спальный мешок, — кивнул Гордон. …останется насовсем.