Исцеление

Низкое гортанное улюлюканье, зеленые вспышки в разбитых окнах, топот множества ног. — Этот Фри Мен сейчас на охоте, — с гордостью, как показалось Барни, пояснил вортигонт Свипи, с которым Калхаун был дружен еще в бытность членом Гражданской Обороны, — ты можешь подождать его здесь. Отпихнув ногой жующую его штанину личинку муравьиного льва, Калхаун вошел в прижавшуюся к стене пятиэтажного дома деревянную хижину, что служила Фримену пристанищем. Он тяжело вздохнул, увидев ведро, в которое капала дождевая вода из прорехи в крыше. Учеба в MIT не сделала из Гордона хорошего строителя, а жить в одном из заброшенных, но вполне добротных кирпичных зданий он наотрез отказывался. Говорил, что они его «душат». — Как же ты спасаешься от холода зимой? Наверняка эта хибара продувается всеми ветрами, — вспомнил он их разговор недельной давности. — Мы уходим под землю и питаемся дарами муравьиных львов, — ответил Фримен, не замечая, как Калхаун передергивается. В углу лачуги лежали вполне человеческие инструменты и гвозди. Барни решил, что немного работы руками ему не повредит, заодно время скоротает до прихода Гордона. Смеркалось, изморось постепенно пропитывала одежду, пальцы коченели от холода, но он упорно работал молотком, вспоминая студенческие годы, когда летом приходилось подрабатывать на стройке. Пришлось повозиться, чтобы заменить пару прогнивших стропил, хорошо хоть Свипи вызвался помочь, и ему не пришлось в одиночку тягать тяжелые бревна. Барни как раз загонял последний гвоздь в свежую доску, когда вортигонт, освещавший крышу потусторонним зеленым светом, выпрямился. — Хороший улов, этот Фри Мен. Гордон молча изучал своих гостей. Нагой, с выструганным из черенка лопаты копьем наперевес, на которое было нанизано полдюжины снарков. Он коротко кивнул и вошел внутрь. Калхаун по-залихватски спрыгнул с крыши, намереваясь последовать за ним, но повис в воздухе в сантиметрах от земли. — Совсем позабыл об этой долбанной ноге, — смущенно поблагодарил он Свипи. Чертовски хотелось закрыть дверь, как-то спрятаться от вездесущей сырости, но она отсутствовала. Немного поразмыслив, Калхаун накинул куртку на торчащие из досок гвозди, прикрывая неприятно зияющую дыру. Гордон развел огонь в сложенном из шлакоблоков очаге, и в этом жалком подобии жилища стало чуть уютнее. Он стряхнул свою добычу на сколоченный из разнокалиберных обломков мебели, покрытый оранжевой кровью разделочный стол, и принялся вскрывать панцири маленьким кривым ножичком. — Спасибо. За крышу. Барни настолько привык к его молчаливости, к его отсутствующему виду, когда он мысленно общался с другими «этими», что вздрогнул. — Не за что, там делов-то было на пару часов, — пробормотал он, с жадностью смотря на огонь в очаге. — Садись, погрейся, — Гордон улыбнулся приветливо, — ты голоден? — Да, — Барни не стал отнекиваться. Было холодно, он смертельно устал и был готов съесть что угодно из рук Фримена. И он не собирался возвращаться назад. По крайней мере, сегодня. Горячий суп был очень неплох, особенно если есть его с закрытыми глазами. Они не касались друг друга, как не касаются еще незажившей раны, ничего не обсуждали. Исцеление — это процесс, который требует пространства, времени и покоя. Всякая болезнь должна претерпеть свой инкубационный период, развитие и кульминацию. А затем неохотно пойти на спад, оставляя организм без сил, но с надеждой. Поэтому так важно, чтобы рядом был кто-то — даже условно — родной. Просто был. Не оценивая, не вторгаясь и не торопя. После ужина легли спать, Гордон на циновке, Барни — в пожертвованном ему спальном мешке. Несмотря на дистанцию между ними, Калхаун ощущал, какое сверхъестественное тепло исходит от тела Фримена. Воздух вокруг него был вязким, плотным, наэлектризованным и пах потом, озоном и Экстрактом. Свет шел лишь от углей в очаге и замысловатых узоров на теле Гордона. Барни разглядывал их, пока они не начали складываться в сумбурные картинки сновидений. Лишь один образ выделялся среди других, нечетких и неверных. Человек-молния, зеленым пламенем выжигающий склизкие черные сгустки кошмаров.