Tears of love are frozen tears

Уснуть! И видеть сны, быть может? Строки всплывают сами собой - и от них становится смешно. И лучше смеяться над внезапным Шекспиром, чем пытаться представить себе спящего Феликса. Это уже как-то слишком, к такому психика Пака точно не готова. - Спасибо, - нет, Чимин не решился тут же бросить все и уехать, но все-таки это было важно. Именно услышать такие слова от Сонхва. Человека, который смог. - Может быть, я действительно решусь. И даже не через год или два, когда этот город уже никуда не отпустит. Он ведь как болото. Но ехать в ничто... Наверное, если бы он собирался учиться, это бы имело смысл. Но об этом он не думает - толком никогда не думал, это что-то очень больное, и об этом даже думать тяжело. Но еще тяжелее беззаботно смеяться и удерживать на лице светлую улыбку, когда от таких слов хочется волком выть. Ведь ничего такого Сонхва совершенно точно не имеет в виду, эти очевидно. И хотя Чимину очень нравится с ним общаться, он знает себя, знает, что все равно не сможет не хотеть этого парня. Не сможет быть ему просто другом. И если одна ночь еще может не довести его до срыва, представить, что он держится дольше, Чимин не может. Это нереально. Невозможно просто дружить с тем, в кого влюблен до тех самых пресловутых звездочек и бабочек - а если они продолжат общаться, именно это и ждет младшего. - Мне тоже не хочется напиваться, - улыбается он, и глаза становятся совсем узкими. - Хочется говорить, много говорить и обо всем, потому что с тобой получается это так, как ни с кем другим, - а еще хочется танцевать, чтобы сбежать, спрятаться, выплеснуть эмоции - это могло бы помочь, но могло бы и сделать все только хуже, потому что Чимин знает - после танца он будет не только вымотан, но и будет гораздо более остро чувствовать, будет гораздо более возбужден - и если только представить, что в этот момент на него смотрят эти глаза... Вот и не представляй. Только вот сказать легко... - Ты какой-то удивительно свой и знакомый. То ли и правда из-за того, что я сейчас повторяю твой путь, то ли еще из-за чего. То ли из-за того, что от твоей улыбки становится тесно не только в груди, да. И лучше бы ты просто пил, Феликс. Лучше бы ты не был таким классным. Таким идеальным. - Но так действительно нельзя. А жаль. Только я должен отсюда уехать сам. Понимаешь? Сам сделать этот шаг, сам поставить точку, сам начать новую главу. Так я не потеряюсь, буду знать, что все правильно. Может быть, и не все. Может быть, сейчас он ошибается. Но он еще почти мальчишка - в такие моменты он сам об этом вспоминает, он хочет верить в то, что где-то там, далеко, жизнь другая и прекрасная. Хотя бы иногда. - Давай хотя бы картошку поставим варить, - если Сонхва этого не хочет, Чимин не станет настаивать. И все же он хочет, чтобы еда была в любой момент, он знает, что так лучше для него самого. И думает о том, что консервы с картошкой после такого дня - точно лучше, чем просто консервы. - Это быстро, я могу и сам. Но дверь, конечно, не закрывает, и идет на кухню - если Сонхва захочет, он присоединится. Достает картошку и начинает ее мыть, и это странным образом успокаивает.

***

- Я уверен, что когда настанет день, когда оставаться здесь будет больше нельзя, ты сразу почувствуешь. И все будет правильно, - Сонхва улыбается очень тепло, он верит в этого парня и очень хочет, чтобы у него все получилось, чтобы он нашел свое далекое счастье. Чтобы у Чимина получилось лучше, чем у него. Он понятия не имеет, как такие вещи сравнивать, но хочет, очень хочет, чтобы получилось лучше, теплее и... Просто лучше. Так, чтобы для него действительно лучше, тут словами, наверное, и не объяснишь... Но это очень сильное желание. И его очень легко сейчас прочитать по его лицу. И еще совершенно очевидно, что с новым знакомым Феликсу очень хорошо. Что он не пытается от него закрываться, хотя всегда это делает, прячет чувства от всех, старается быть неуязвимым, но не сейчас, нет. Перед этим человеком он очень доверчивый и мягкий, даже наивный, как будто правда говорит с тем, кто точно не может ранить. А он ведь может, и это очень легко на самом-то деле, это вообще никогда не было сложно. Просто под жесткой и холодной оболочкой всегда пряталось очень глубоко чувствующее сердце, и в нем-то все и дело: если бы оно было другим, и вся эта металлическая твердость не понадобилась бы, не было этих доспехов, не было бы этого образа. - Эй, это я собирался сказать! - смеется Сонхва, тоже весело щурясь. А потом вдруг смотрит снова серьезно - и опять совсем доверчиво, словно готов вот прямо сейчас не просто открыться, но еще и вынуть это надежно спрятанное сердце и вложить его в руки Чимину, чтобы он его спрятал где-то еще, там, где точно больше никто не найдет. И это уже совсем больной взгляд, а одиночества в нем столько, что и для двоих будет лишнего. - Ты умеешь читать мысли? - спрашивает он, совсем не понимая, какое у него сейчас лицо. Пытается улыбаться, думая, что все в порядке, что Чимин будет верить его улыбке, только это сейчас невозможно. - Я не умею, но слышал, что если выпить из чужого стакана, можно узнать, о чем думал его хозяин. Словно заглянуть в душу. Я не верю в такие вещи и в существование души тоже не верю, но мне кажется, что это красиво. Прости, если опять несу чушь. Конечно, ты должен уехать отсюда сам. Я знаю. Просто говорю то, что сам хотел услышать, но не услышал. Мне это было нужно. Я не такой смелый, как ты, я боялся, что у меня все пойдет наперекосяк, потому что кому сейчас нужна классическая музыка, ну бред же, правда? А я хотел стать композитором. Стал. Ну, думаю, легко догадаться, что вальсы я пишу исключительно в стол... Под них никто не танцует. Но я смог. Сделал то, что хотел. Смог. И все равно хотел писать вальсы, даже если они никогда никому не будут нужны. Ему нужны. Это его жизнь. Он не говорит о том, что он пишет музыку, которую слушают. Которую еще и покупают. О том, что концерты его группы собирают полные залы по всей Европе. Ему это нравится, но он хотел не этого. И все еще слишком сложно любить группу, которую едва не развалил его самый близкий друг, группу, которая лишилась своей музы, потому что девушка Феликса ушла вместе с этим другом. Они смогли тогда выжить, смогли завершить запись альбома, но эта музыка его до сих пор бесит. Она слишком про него. Он вылил в нее слишком много своей боли. Слушателям нравится, девчонки рыдают на концертах, а ему и стыдно, и противно, и неправильно. Это должны были быть просто песни. - Я не умею хорошо готовить картошку, - признается Сонхва. - Честно говоря, я вообще не очень-то хорошо умею готовить. Так что лучше не буду мешать. Он и так наговорил черт знает чего. Лучше им сейчас ненадолго разделиться и привести мозги в порядок, во всяком случае, Феликсу это совершенно точно нужно. Он остается на диване, снова качает в руке стакан с остатками виски, глядя в пустоту. Так легче. - Спасибо за ужин, - к моменту возвращения Чимина в его взгляде уже плавают тонкие узорчатые льдинки, осторожные и хрупкие, но по-настоящему холодные. Это нормально: он ведь так открылся, конечно, теперь подсознание пытается это скорее исправить. Только улыбка у него все такая же больная и теплая.