«S» plus «A» equals problems

Они встречают рассвет, крепко взявшись за руки, переплетая пальцы в попытке согреться в этом утреннем холоде. На краю бетонного парапета мир кажется куда колоритнее. Чем тебе не американские горки — нутро воротит точно также. Под ними 9 этажей и дыхание захватывает от одной только мысли, что один шаг — и минует точка невозврата. На часах пять утра, бледно-жёлтый диск солнца только встаёт, лениво освещая ярким золотом крыши серых многоэтажек. Где-то вдалеке гудит трасса сотнями автомобилей, что через час непременно встрянут в огромной пробке. А на крыше холодно, страшно, неотвратимо. Алекс делает глубокий вдох, зажмуриваясь и на выдохе понимает «пора». Но ни черта не пора. Они оба это прекрасно понимают. — Ты боишься? — спрашивает Сэмми, до этого неотрывно следивший за каждой эмоцией на лице Александра. — Боюсь. Я действительно боюсь, — честно признаётся, сталкиваясь взглядами. Сэм улыбается. — А что, если мы уже мертвы? Таких «а что, если…» у Макото было на все случаи жизни (или попытки её прервать). Когда они лежали между рельсами, ощущая как вибрирует под ними земля, предвещая о надвигающемся поезде, Сэмми тоже произнёс своё «а что, если…». Нильсен тогда испытал настоящий ад, казалось, что если не смерть, то глухота уж точно станет призом в сегодняшней лотерее. И тогда Сэмми взял его за руку, улыбаясь так безмятежно и безрассудно, словно это не над ними с оглушительным рёвом нёсся железный состав. Изначальный план был прост и точен — лечь аккурат на рельсы и закончить на этом, но Алексу стало страшно. Как и все предыдущие разы. Как и сейчас.

***

— Давай в следующий раз попробуем те гадкие таблетки в твоём шкафу, — буднично предлагает Сэмми, пока они идут по оживленной улице в их любимое кафе с чизкейками, чьи стены стали родными ещё со времён старшей школы. — Мы захлебнёмся в блевотине, — мрачно соображает Алекс. На мгновение на задумчивом лице Макото проскользнули тени тревоги: — Некрасиво получается. — Некрасиво.

***

Всё, что есть у Александра — Сэмми. По крайней мере, это та истина, которая дарит ему покой. «Не страшно», — бессонными ночами думает Алекс, любуясь умиротворённым лицом спящего Макото. — «Даже если мы действительно давно мертвы, не страшно пока ты рядом». У Сэма в голове тысяча и одна идея посвящённая самолинчеванию. И Алекс не желает вставать между своей любовью и её навязчивой жаждой смерти. Алексу даже нравится. Нравится каждый раз быть на грани, закаляться перед «Днём X», которым может стать абсолютно любой из ими запланированных. Каждая новая попытка может стать конечной. Алексу нравится эта философия смерти, что тлеет на кончике раковой палочки.

***

— Почему ты так цепляешься за меня? — спрашивает Сэмми, возникший в дверном проёме. Александра выворачивает наизнанку. Его лихорадит, перед глазами всё плывет, в ушах стоит звон и только голос Сэма слышится ровно и чётко. Словно он не из этого мира. Словно он в его голове. — Я люблю тебя, — короткими ногтями скребётся по холодному мрамору пола. — Настолько, что готов сгореть изнутри? Алекс с трудом поднимает голову, чтобы посмотреть на склонившегося Макото и болезненно стонет. Его органы словно варятся в кипящем масле его сумасшествия. — Ты принял слишком много таблеток, — здравый смысл льётся в уши нежным голосом. — Скоро пройдёт, а пока посиди со мной, — чуть помедлив добавляет: — пожалуйста. Сэмми садится рядом с ним, вытягивая босые ноги, и позволяет Александру уложиться головой на его колени. Он успокаивающе гладит Нильсена по слипшимся влажным волосам, шепчет какую-то дофига позитивную белиберду и Алексу кажется, что вот так сгореть изнутри не страшно. Оно того стоит. — Ты и вправду трусишка, — беззлобно заключает Сэмми. — Я боюсь, — тремором рук, охрипшим голосом, глазами полными слёз и боли Александр цепляется за жизнь, которую тщетно пытается прервать, — и не боюсь одновременно. Очень странная антимония повисает над ними — хочется умереть, чтобы не жить, но хочется жить, чтобы не умирать. А что тогда? — Что тогда? — допытывается Сэмми. — Ты. Ты. Сэм хмыкает на его ответ, нежно ведёт пальцами по линии челюсти и дарит эффект плацебо. Александру кажется, что вся боль улетучивается. Что в этой комнате только он и его любовь. Никакого третьего лишнего в роли костлявой с косой. Александр мастерски дурачит себя. Сэмми не возражает, целует целомудренно в лоб и аккуратно перекладывает Нильсена на ледяную плитку пола. — Я вызову скорую. К приезду неотложки Александра перестаёт лихорадить и начинает клонить в сон. Он не в силах сказать ни слова; возразить, когда удивительное наблюдение в виде выломанной входной двери мажет по краю горящего разума. Зачем они это сделали, Сэмми бы им и так то открыл? А где Сэмми? На улице его встречает вой сирены, бьющий в глаза свет мигалок и дождь. Ледяной осенний дождь безжалостно барабанит по асфальту, оседает в ямах на дорогах и приносит с собой запах свежести. В кислородной маске ему не удаётся спросить перепуганного фельдшера о том, что беспокоит его сейчас сильнее, чем противно пикающий кардиомонитор — а где Сэмми?

***

— Его нет, — вторит строгий женский голос, эхом отзываясь в сознании. Ни в светлой больничной палате, ни в реальности. Его нет. Есть последний винстон в смятой пачке; есть нейролептики, седативные и антидепрессанты, плавающие в раковине разноцветным триумфом над здравым рассудком; есть школьный альбом, фотографии в котором исполосованы ножом — всё это есть, а его нет. А его Сэмми нет. Потому что настоящий Сэмюэль Макото спрыгнул с крыши в возрасте 19-ти лет, как раз перед выпускным. Александра, стоявшего в пяти шагах от места падения, забрызгало кровью и ошмётками мозга. Безжизненные глаза его любви были широко распахнуты и отражали безоблачное майское небо. Кровавое море расплескалось и захлестнуло неподвижное переломанное тело Сэма. Его любовь и рассудок умерли в один день. Александра, стоявшего в пяти шагах от места падения, расплющило вместе с Сэмми. — А что, если тебя там не будет? Я умру, но не встречусь с тобой. Что тогда? Полумрак одиночной палаты №117 с прохладным ветерком и чужим безумием порождает на свет человека из прошлого. Человек этот покидает тёмный угол комнаты и встаёт напротив кровати. Освещаемые лунным диском и тусклым светом уличных фонарей черты его кажутся невероятно чарующими, тонкими и почти прозрачными. Сэмми присаживается на край кровати, сочувственно кладёт свою ладонь поверх его исколотой разными трубками руки, и успокаивающе ведёт большим пальцем по костяшкам. Тонкая кисть на мгновение теряет чёткий контур, заходится рябью и рассеивается на фоне белых простыней, позволяя Алексу насладиться искажённым плодом своих нездоровых иллюзий. — Выйдет некрасиво. — Некрасиво, — задумчиво зеркалит Александр. Действительно некрасиво.