Сожги весь мир

Кто-то кричал, умолял избавить от страданий, но она пробежала мимо. Одна мысль беспорядочно металась в голове: «Успеть». Не было страха перед титанами в этом импровизированном представлении, хотя им была явно отведена главная роль. Он здесь хозяин, повсюду его отпечаток. Зловоние, исходящее из желеобразной массы непереваренных тел, заполнило собой всю улицу. Звуки смешались в длинный скачущий гул: оглушительный топот, могучие вздохи и свист пушек, монотонный треск объятой в пламени древесины… А вокруг цвета насыщенно красные. Покрыли собою практически всё, давая начало ранней осени. То тут, то там падают с неба окровавленные тела или их остатки, и уже вся улица теряет налёт обыденности, даёт руке безумного художника изобразить ад во всей своей красе. В воздухе летает пыль вперемешку с пеплом, дышать трудно. Такой стала Шиганшина, когда стена пала. Нет конца ужасам, встречающимся по пути домой. Всякий образ не проходит без внимания, однако, думать о нём нет времени. Ей, маленькой девочке, оказавшейся в момент вторжения титанов далеко от дома, не в первой вступать на сцену умирающей Шиганшины, она давно поняла, что отвлекаться не стоит. Если хочет спасти родных, не повторить роковой ошибки, то нужно лишь мчаться вперёд. Страх, отчаяние, горе — лишнее. Ноги налились свинцом, но она пока не собирается останавливаться. Не замирает даже, когда из дыма наконец выплывает образ дома. Разрушенного, такого незнакомого. Весь второй этаж обвалился под тяжестью валуна, угодившего в крышу, оттуда сыпалась вниз черепица, и пространство вокруг заполнила тысяча маленьких осколков. Среди них стекло и разбитая керамическая посуда, а ещё что-то, похожее на кровь. Да, не осталось и следа от гостеприимного гнёздышка, которое так кропотливо обустраивала мать. Для неё каждая вещь имела ценность, она была идеальной хозяйкой. Славная милая женщина, имеющая вкус к прекрасному. Жаль, что слишком поздно пришлось это осознать. Ни слова благодарности, ни банальной помощи от дочери добросердечная Агнес не получала. И не получит, потому что вместе с другими домочадцами лежит безмолвно под завалами и не шевелится. — Не успела… Девочка вспоминает, что силы иссякли, и наконец падает беспомощно на колени. Наплевать, что осколки вонзаются в плоть. Она ждёт хоть какой-то реакции от матери и остальных, но… тщетно. От братьев — окровавленные макушки, от слабой Илдико — лоскут её любимого голубого платья, а от матушки, которая была для неё всегда Агнес и никак иначе, — распростёртые в мольбе руки и засохшие дорожки слёз на щеках. Голова смотрит вверх на равнодушное небо. Всё здесь понятно: незадолго до смерти продолжала уповать на господа-Бога, защитника рода людского, который даровал отчаявшемуся человечеству долгожданное спасение в виде стен. Молилась ли она за благополучие дочери, которая была источником всех проблем? Умоляла ли она высшие силы дать шанс этой гнилой душонке, которая виновна в смерти семьи? Ведь если бы она вовремя пришла домой, этого несчастья бы не случилось. Они бы непременно выстояли перед надвигающейся бедой, а затем Агнес обустроила бы новый дом, и, как в старом, тут бы снова царили запах ладана и целебных трав, мирный обывательский уют. Но не бывать этому! Снова она напортачила! — Простите! Пожалуйста, простите! Я не желала вам смерти, правда-правда! Девочка всхлипывает, в отчаянии дерёт волосы руками, а мёртвая Агнес резко выгибает голову — потому, что всё это сон — и смотрит на дочь укоризненно. Рядом оживают под завалами братья и сестра, конечности их бьются о балки и камни, и зрелище это столь омерзительно, что напоминает ей перевернувшуюся на спину букашку. Ту самую, которая быстро перебирает своими многочисленными маленькими ножками в поисках опоры. Но мгновение, и из развалин наконец показываются ухмыляющиеся лица Димитрия и Якоба, а следом за ними с оглушительным грохотом освобождается скрученное тело Илдико, и весь дворик тонет в нечеловеческом вопле. Они гогочут над её глупыми оправданиями, потому что искупить вину слезами невозможно. — Ты самая настоящая идиотка, если веришь в это! Звериный оскал уродует красоту Агнес, и та присоединяется к бесовскому хору: — Ты во всё виновата, Иви! Только ты! Демоны, нацепившие лица семьи, издеваются над ней, а она не позволяет себе отвернуться. Смотрит в их бездонные глаза и бормочет спасительное «простите-простите-простите». Знает ведь, что заслужила эти мучения, подпускает к себе каждую ночь неуловимый призрак Шиганшины и бродит там, пытаясь переписать историю. Но что бы ни делала, результат один и тот же — семья умирает. Лишь орудия убийства меняются от случая к случаю. Повсюду опасность, и сомнений это не должно вызывать, ведь кошмары — арена действия титанов. Нет простому человеку спасения, если встретит он кровожадно улыбающегося титана. Во всём они превосходят людей, теряющих голову от паники. Титанам чужды эмоции. Страх, тревога, беспокойство. И как бы быстро Иви ни бежала, она всегда проигрывала. В этом персональному аду чудовища жили во блеске величия. Еды всегда хватало, опасности суетливые людишки не представляли. — Простите! Я стараюсь всё исправить, но это не так легко! Простите… Земля уходит из-под ног, и Иви проваливается вниз. Там на дне бесконечный мрак из неведения, заблуждений и омрачающих страстей. Там на дне преодоление с горько-сладким привкусом крови на губах. К сожалению, избежать этой темницы невозможно, и в конце концов ей придётся очнуться в казармах кадетского корпуса. Здесь тихо. Пустые койки вокруг тонут в лучах утреннего солнца. Ха-ха, всё без изменений, она снова пропустила построение. Из привычной картины не выбивается даже обеспокоенное лицо Энни. Оно близко-близко, видно, как на дне немигающих стальных глаз плещется нечто. Не то тревога, не то гнев. Видимо, Иви снова кричала во сне, и тогда девушка склонилась над её метающийся из стороны в сторону фигурой, чтобы разбудить. Они уже не первый год подвергают тело изнурительным тренировкам и психологическим испытаниям, но кошмары Иви продолжают нервировать. Подкидывать в и так переполненную всякой теоретической информацией голову мрачную пищу для размышлений. Что же такого в этих снах? У Иви лицо всё мокрое от слёз. Она говорит с небольшой хрипотцой в голосе: — Спасибо, что разбудила, Энни. — Прекрати меня уже благодарить. Каждое утро одно и то же. — Тогда… извини?.. Энни кусает нижнюю губу. Иви знает, что так она сдерживает себя. — Молчи, — проговаривает она сквозь зубы и уходит.

* * *

«Я не должна останавливаться на достигнутом».

Жара стояла невыносимая. На горизонте висел красный диск солнца, опаляя землю горячим дыханием, и в этом знойном мареве тяжёлого, душного воздуха Иви с трудом отыскала дорогу к колодцу. Удивительно, но вокруг было пусто. Пока с противным скрежетом поднималось ведро, она подумала удручённо, а не осталась ли в кадетском корпусе одна. Тревожная мысль и явно лишняя, так как единственным результатом ночных экспериментов оказалась жуткая головная боль. Такая боль, что лучшим лекарством была бы гильотина. К несчастью, рядом такой не нашлось, и всё, что оставалось Иви, — окунуться в прохладную колодезную воду. Вода заливалась под воротник холщовой рубашки, но это её не особо волновало. Облегчение, прежде всего. Хотелось раствориться в этом безмятежном мгновении, потому что вспыхнуло яркой лампочкой осознание: как же она устала. День только начинался, а сил даже держаться прямо не было: всю оставила себя на подмостках скверного театра. Шиганшина, её боль, зной полуденного солнца и пугающая тишина слились в одно-единственное желание. Сдохнуть. «Будет ли когда-нибудь продолжение кошмара?.. Смогу ли я спасти семью?..» Жаль, что уже подошло время тренировок по рукопашному бою. Вокруг носятся туда-сюда кадеты, с оружием или без, поднимают пыль в воздух, и дышать уже совсем трудно, ведь солнце ещё высоко-высоко. У Иви глаза жгло от пота, длинные волосы прилипли ко лбу. Ладонь правой руки раскраснелась, и в ней стреляла острая боль — предвестник мозолей. Иви старается не думать об этом, она крепче хватается за деревянный ножик и бежит к противнику. Тот без лишних усилий пресекает её неловкий выпад и валит на землю. Нож застывает в воздухе перед тем, как упасть ему в руки. Да, техника у напарника безупречная, ей, потерявшей контроль над собственном телом, противопоставить нечего. Хотя если бы и силы были, что она бы показала? Подняться уже не может. — Что такое, Божик? Обеденный перерыв давно закончился! Вертит в пальцах ножик, словно драгоценность, язвит, а Иви даже понять не может — настолько всё плохо, в голове каша, — кто перед ней. Точно видела его где-то раньше, и в качестве доказательства умирающее сознание пролистывает несколько страниц из жизни в кадетском корпусе. Среди них выделяется ярким пятном его прямолинейность, на которую лишь немногие решатся. Смотрит постоянно на Микасу и не знает, что делать с ревностью, когда она и Эрен сидят вместе, говорят о чём-то непринуждённо, ссорятся. Идиллия, а на душе кошки скребут. Ах да, это же… — Жан, прекращай. Ей же хреново, — возвращает в реальность до боли знакомый голос. Возникает из ниоткуда, будто одного вида её изможденного тела недостаточно, хочет добить жалостью. Заботливость этого парня она принимать не желает, Иви душит ненависть при виде его озадаченного лица. Кто угодно, но только не Райнер! — Да ладно, Райнер! Она же знала, куда идёт. Если не поднимется, в следующий раз будет стоять в списке на выбывание. Немощных тут не держат. — Само собой, а сейчас тебе стоит заткнуться. Райнер протягивает ей руку, а Иви, недолго думая, бьёт его по пальцам. Удивление и любопытство показалось на всех лицах, даже Жан замолкает. Наблюдает внимательно, как безвольная марионетка распрямляется. Ноги дрожат, вот-вот упадёт, в глазах — нездоровый блеск. Он обжигает, заставляет забыть о солнце, и Жан расплывается в саркастичной улыбке, потому что ассоциация сама с собой напрашивается. Вместо придурка зеленоглазого, помешанного на титанах и некой великой задаче, пытается удержать равновесие его подружка еле живая. Как и он, отвергает всякую жалость, бесится, но и не отмахивается от жестокой правды: мир, в котором им было суждено родиться, беспощаден. Одной борьбы недостаточно. И веры, к сожалению, тоже. Реальность замирает. Колеблются в сером мареве неясные фигуры, озадаченные возгласы теряются за грохотом разбушевавшегося сердца. Чувства обостряются, и Жан видит отчётливо, как Иви бежит на него с кулаками, с душераздирающим криком. Отчаяние в этой высокой ноте. Ощущение последней битвы перед вечным сном. Зрелище из будущего, будто она не в первый раз бросается в бой, будто сцена эта на поле, где они тренировали удары, — очередной вариант скверного сценария, потому мысль «поставить блок» приходит слишком поздно. Жан теряет концентрацию, подпускает к себе — о глупость — сентиментальное «почему» и при столкновении падает со всей силы на землю. Хоть ножик и отлетел на достаточно большое расстояние, Иви не останавливается. На лице нет тени триумфа, она уже забыла, что их сражение — обычная тренировка. Она продолжает бить Жана по лицу, и с каждым ударом головная боль, мучащая с утра, накатывает всё сильнее и сильнее. До вспышек перед глазами, до омерзительно красных пятен. Уже ничего нельзя разобрать. Её кто-то оттягивает назад — несложно догадаться, со всех сторон бегут инструкторы. Пытаются выяснить, что произошло, но в ответ — лишь неразборчивый гам многоголосого хора. Причина и следствия поменялись местами, всё произошло слишком быстро, и у каждого своя версия событий. Жан же чертыхается, захлёбывается кровью. Сознание постепенно тускнеет, и перед тем, как отключиться, Иви успевать поймать себя на мысли, что в руках Райнера она действительно чувствует себя спокойно. Он не даёт ей упасть, и эта забота ранит больше, чем все ядовитые комментарии Жана. Надёжный Райнер, которому все доверяют. Сильный Райнер, который всегда поможет исправить чужие проблемы. Идеальный солдат — пример для подражания. Его тень повсюду и в её больной голове тоже. Щеку опыляет горячее дыхание: — Всё хорошо. Но Иви понимает, он снова лжёт.

* * *

Иви никогда не присутствовала на судах, однако, с первого взгляда поняла, что к чему. Пора ответить за все свои грехи. На развалинах дома грозная фигура судьи ждёт, когда все соберутся, чтобы начать заседание. Свидетельствовать против неё будут всего четыре человека. Для них грубо сколоченная скамейка у заваленного входа. Илдико в голубом платьице застыла перед неприступным куском обвалившейся крыши, не может перешагнуть. Оглядывается, но вокруг лишь щебень, дерево и другие непримечательные слова, которые она не успела выучить. Выбраться из этого завала без чужой помощи невозможно. Тогда Димитрий вскакивает с места и бежит к сестре. Протягивает ей руки, и она, как прежде, хватается за его шею, прижимается всем крохотным телом к нему. Страшная преграда позади, и всем так радостно. Сверкают, звенят смешинки, хотя на заднем фоне битва в переполненной титанами Шиганшине ещё не достигла своего пика. Крики, визги, а в этом уединённом местечке своя идиллия. Агнес тоже улыбается, она наблюдает за детьми и не может скрыть присущей всем матерям гордости. Глаза её красивые, светло-голубые блестят от слёз. Наглядный пример счастья. Лишь у Якоба коленки трясутся. Мальчик ёрзает на скамейке в нервном ожидании перед началом заседания, шёпотом повторяет свои слова, чтобы не заикнуться. Понимает ведь, что его показания очень важны, потому он должен быть точным. О всяких «возможно» и «я так думаю» нужно как можно скорее забыть. Эх, Иви так хотелось присоединиться к ним! Но покинуть своё место она не могла, привязана крепко цепями к калитке, шелохнуться не может. Благо видеть ей ещё разрешено, и девушка имеет возможность зацепиться за каждую деталь в картине-мечте: её семья жива, все смеются и радуются. Вот что ей нужно, чтобы чувствовать себя счастливой. Быть рядом с добросердечной Агнес, которая поругает её за склочный характер, а затем прижмёт к себе, ведь Иви, это эгоистичное и грубое создание — её любимая дочь, первенец. Быть рядом с Димитрием и Якобом, с которыми всегда можно поиграть. Как же она любила дурачиться над ними! Или же просто обнять Илдико и попросить у неё прощения за все обиняки, ведь не заслужила эта слабая с рождения девочка отчуждение сестры. Не виновата она, что родители всецело посвятили себя её воспитанию и забыли об Иви. Не виновата она. — Ну что ж, думаю, пора начинать, — раздался с крыши властный голос судьи. Иви посмотрела на него, восхитилась снова крупной фигурой, прямой осанкой. Возражений нет, Он заслуживает находиться там наверху, над ними, жалкими, бездарными и беспомощными людишками. Только сильные люди способны изменить мир, а в памяти Иви отец всегда излучал уверенность, и нельзя было усомниться в его словах. Столь много ума, трезвости и здравости находила она во всех его рассуждениях. То, во что верил он, было для неё абсолютной истиной, а потому лишь Йожеф в этой иллюзии, порождённой раскаянием, был наделён правом рассмотреть состав преступления и огласить приговор. Впрочем, вердикт был уже предрешён. — Иветт Божик, вы обвиняетесь в убийстве собственной семьи. У вас есть возражения? Она молчала. — Хорошо. Тогда я выслушаю сторону обвинения. Агнес, милая, твоё слово. Мать грустно поникла головой. Её беспорядочные светлые локоны совсем скрыли лицо. Ни следа осталось от былой радости. Да и все разом притихли. Мгновение, и мёртвое тело колыхнулось в сторону развалин. Уже оттуда ясным, ровным голосом стало перечислять грехи старшей дочери: — Иви — мой первенец. Она принесла мне много страданий. Всему виной её безответственность и наплевательское отношение к семье. — Как это проявлялось? — Во всём! Помощи в домашнем хозяйстве от неё было невозможно добиться. Она предпочитала пропадать на улицах и там, по её же словам, заниматься исследованиями. Наивные детские игры! Конечно, я пыталась поговорить с ней, найти некий компромисс, но она даже слушать меня не хотела! Всё заканчивалось тем, что она с громким скандалом уходила из дома. Целую неделю она могла жить в каких-то подворотнях, не задумываясь о чувствах собственной семьи! Возвращалась же она к нам не из-за мук совести, а из-за необходимости. Набрасывалась на еду, плакала, потому что где-то поранила локоть, и ни слова о своём поведении, — Агнес перевела дыхание, вспомнила кое-что. — Но самое ужасное — это её отношение к Илдико. Однажды она сбросила её с лестницы, представляете?! — Это правда? Иви боялась посмотреть в глаза отца. Она потупила взор и прошептала: — Да. Правда… Судья тяжело вздохнул. Попросил Агнес вернуться на место и вызвал следующего свидетеля. Димитрий, а затем и Якоб, подтвердили показания матери. Оба жаловались, как Иви любила перебросить на них все домашние заботы, хотя они были поручены ей. Димитрий даже вспомнил случай, как сестра тайком пробралась в дом — родной дом! — и украла еду. Взяла совсем немного, не хотела, чтобы заметили, как она тут хозяйничала. — Как ты думаешь, почему она так делала? Димитрий поджал губы, нахмурился. Пытается, как учила Агнес, вылепить из потока разрозненных фраз удобоваримое предложение. Контролировать ему свои эмоции трудно, вот и не умеет сдерживаться, говорит всё наобум. На суде так делать нельзя. В конце концов сдаётся. — На самом деле, я никогда её не понимал. Она странная. — А ты как считаешь, Якоб? Якоб подпрыгнул от неожиданности. На самом деле он всегда стесняется. — Насколько я понял, она хотела что-то доказать. Но не нам, а самой себе. Друзей, насколько я знаю, у неё не было… Чувство детской обиды вдруг вернулось, схватило спазмом за горло. — Нет, всё не так! У меня были друзья! Эрен, Армин, Микаса! Мы собирались у тисового дерева и болтали о всяком. Больше всего, конечно, о мечтах… — светлое воспоминание растворилось в порыве безудержного гнева. — Ты не мог знать об этом, Якоб, потому что я никогда вам ничего не рассказывала. Вы бы всё равно ничего не поняли, у вас была одна каша в голове. Из наивности, детской непосредственности… Но папа знал об этом! Только он меня понимал! Я могла разрыдаться на его плече, и он бы всегда нашёл для меня утешение. Вы же даже слушать меня не стали. Завалили бы вопросами, а потом заставили бы заняться какой-то работой! Хуже всего, было молиться. Почему я должна поклоняться стенам?! Осознание, что она делает непоправимую ошибку, жалуясь на тяжёлое детство, вспыхнуло при виде Илдико. Озорной взгляд её помрачнел. Все обиды, несправедливости, унижения, одним словом, жизнь встала перед ней. Там Иви скидывала её с лестницы, обзывала всячески и плевалась ядом, что рождение сестры воспринимает как неудачную шутку. При этом любила привести несколько, как считала сама, серьёзных доводов и среди них выделяла постоянно самое тошнотворное, омерзительное и уродливое — правду. Лишь старания родителей и докторов поддерживали в Илдико очаг жизни. Единственным же утешением были игры с братьями, ведь доступ к внешнему миру был ограничен. Если для Иви стены были клеткой, то для Илдико — её же дом. Она резко вскинула руку, непоколебимая в своих действиях. Никогда Иви не видела столько решимости в этой больной девочке. — Да, Илдико? Ты хочешь дополнить сведения Димитрия и Якоба? — Я знаю ответ на вопрос. Почему Иви так поступала с нами. Почему она заставляла маму плакать. Это же очевидно. — И что же это? — отец весь во внимании. Загадка, ответ на которую он тоже искал долгое время, будет разгадана устами младенца. — Иви никогда не была членом нашей семьи. Она предпочитала улицы, от неё не было никакого сострадания и участия. Неудивительно, что она вообще о родных забыла в тот день. Виновна она. Возразить было некому. Вдруг раздался протяжный, почти стенящий звук. Иви рыдала. Тряслась в цепях, повторяла своё «простите-простите-простите», и этого было достаточно, чтобы судья прервал затянувшийся процесс и изрёк вердикт. Он недоволен. Разочарован в аргументах дочери, а точнее, полным их отсутствием. Раскаяние её, омытое страдальческими слезами, никогда бы не искупило вины. Но и сокрушаться над собственной ролью в медленной гибели семьи она тоже уже не должна. Душа её — 845 год. Иви вынуждена до конца дней своих возвращаться в Шиганшину. С этим фактом нужно было смириться. — Иви, ты виновна в смерти собственной семьи. Агнес, Димитрий, Якоб и Илдико погибли из-за твоего равнодушия. Если бы в тот день ты поспешила домой, все остались бы живы. Но ты не успела. Тебя ждёт самое суровое наказание. И это… Палач в виде 15-метрового титана шагает к ней. Растягивает мясистые губы в широкой улыбке, радуется долгожданному лакомству. Из зубов торчит обрывок куртки солдата гарнизона — половинка от ярко-красного бутона розы. Грязные волосы обрамляют квадратное лицо. Более уродливого титана ещё поискать. Без особого труда он разрывает тяжёлые цепи и сжимает её бьющееся в лихорадке тело в кулак. В пустых глазах твари отражение: семья болтает о чём-то увлечённо, не обращая внимание на потенциальную угрозу. Заседание закончилось, они снова могут смеяться. При этом на развалинах дома отца уже не видно, исчез куда-то. И правильно, в царстве мёртвых ему не место. Иви разочаровала всех, она заслужила принять смерть в одиночестве. Рот раскрывается, обнажая слизкий туннель в Вечность, и она, не сопротивляясь, падает вниз, чтобы затем среди варившихся тел, в отблесках пламени уходящего солнца всего лишь проснуться. — Ох, наконец очнулась. Суетится доктор. Иви окидывает взглядом пространство: рядом мучаются от убийственной жары такие же неудачники, как она. Кто-то бредит в лихорадке, зовёт родителей. Медпункт практически переполнен. Видимо, сегодня полуденная подготовка подкосила многих. — Помнишь, что случилось незадолго до обморока? — Не особо… — Постарайся вспомнить, потому что придётся потом отчитываться Шадису. Он это с рук не спустит. Дисциплина, знаешь ли. Иви смутно понимает, о чём идёт речь. До сих пор не может избавиться от впечатления после кошмара. Тело покрыто холодным потом, и так грязно, прежде всего, на душе, что неистовое желание умыться пересиливает жгучую боль в пояснице, и она, охая, приподнимается с койки. Доктор тут же недовольно цыкает, грозит ей всевозможными травмами и прочим. На соседней кровати мучается какой-то паренёк, дёргает руками и ногами в лихорадочном сне. Лицо в жутких рытвинах, и по ним текут слёзы мольбы и страха… Нет, она всё же не выбралась из кошмара. — Ты меня слышишь?.. Ночь проведёшь здесь, посмотрим, как завтра будешь себя чувствовать. Это очень серьёзно. Не понимаю, чем думает наше руководство, заставляя заниматься кадетов на такой жаре. Точно не мозгами. Иви бросает попытки подняться и упирается взглядом в прогнивший потолок. Варится со своей виной в желудке титана дальше. Так душно здесь.

* * *

Вечером холоднеет. Хоть тело ломило, Иви решила выйти подышать свежим воздухом. Омерзительный запах грязных, потных тел будет преследовать её ещё целую ночь, а пока она хочет насладиться густой тенью наступающих сумерек. Успокоиться тоже не помешает, ещё свежи впечатления от приключения в один конец. Так спокойно в этом царстве лекарственных трав и болячек! Из-за приоткрытой двери долетают звуки пишущего пера — доктор весь в работе, строчит с недобрыми мыслями отчёт о сегодняшнем случае. А впереди расплывчатые фигуры выходят из столовой, подтягиваются после тяжёлого дня. Чей-то жизнерадостный смех коснулся её уха, и стало так тоскливо на душе. Эрен наверняка приходил к ней, а она спала. Теперь думает, что ей лучше отдохнуть, и спешит в казармы вместе с товарищами. М-да, никогда ещё эта толпа так не привлекала внимание… Из раздумий вытягивает неторопливый шаг в её сторону. Иви сначала глазам не верит. — Наверное, здорово проголодалась? С самой же тренировки ничего не ела? — и машет перед её глазами хлебом. Другой рукой прижимает кувшин с водой к груди, боится всё расплескать. Мило. — Вот, оставил тебе кое-что. Будешь? Иви кивает только. Вгрызается зубами в затвердевший хлеб и запивает сухость во рту. Жан не уходит. Пристраивается к ней рядом, есть не мешает, просто стоит и молчит. Наигранное спокойствие выдают пальцы рук, которые не могут найти покоя. Выстукивают какую-ту незамысловатую мелодию по деревяшке. Да вздыхает ещё так, будто отгоняет один за другим вариант скорого разговора. Иви помогать ему не собирается, произносит лишь закономерное «спасибо», когда от хлеба не осталось и крошки, и протягивает кувшин обратно. После продолжают и дальше дышать синевой сумерек, только на этот раз пронзает тишину дробь по глиняной поверхности посуды. — Иви? — Мм?.. — Извини за сегодняшнее. За слова. Я не забираю их назад, это же правда. Но, возможно, стоило с ними повременить. — Жан, когда ты стал проявлять чуткость? Неужели Марко подсказал? — Эй, не зазнавайся! Ты вообще-то мне нос разбила. Иви наконец встречается с ним взглядом. Наложенная повязка на лице, кувшин, в который он вцепился, как утопающий за спасительную соломинку, и недовольство, моментально стёршее его заранее отрепетированное смущение, растоптали всю серьёзность беседы, стали причиной заливистого хохота. Это было неплохим завершением дня. — Мне тоже не стоило набрасываться на тебя. Такая глупость… — Сегодня многие не в себе. Пока тебя волокли сюда, несколько человек попадало. Говорят, солнечный удар или что-то в этом роде. Так что… — вспоминает выстроенный ранее в голове сценарий. — Мой совет: тренироваться лучше надо. Если бандиты и повалятся на землю от таких ударов, как у тебя, то от смеха. — Стоп, это говорит мне Жан, который сам недавно начал пахать на тренировках по рукопашному бою? Если бы не Эрен, ты продолжал бы гонять дурака. — Везде у вас этот Эрен, будущий герой человечества, первооткрыватель, освободитель и прочая хрень. Его стремление в один конец мне чертовски надоело. Хорошо, если бы один туда стремился, но по не совсем понятной мне причине он в свою секту долбанутых спасителей с каждым днём всё больше людей вписывает. Страшно подумать, кто завтра согласится с его доводами. Так и нормальных людей не останется. — У него своя причина так себя вести, ты знаешь. — Однако… Я не люблю ни о чём жалеть, Иви. Самоистязание — удел слабых. Она замирает. — Что это тебе даст в конце концов? У нас и так куча проблем с этими титанами, может, Колосс и его дружок Бронированный скоро нагрянут на наши души. В такой ситуации отвлекаться — верный способ подписать себе смертный приговор. Говорит, но не слышит себя: — Да, ты прав. Раскаиваться можно бесконечно, но вряд ли это поможет в сражении с титанами. Слезами вину искупить невозможно. — Ну хоть ещё один здравомыслящий человек в 104-м. Если бы ты ещё поменьше с Эреном общалась, возможно, и не тянуло бы тебя в этот рассадник самоубийц. Или как они там себя называют? Ах да, разведчики. «Но я же лгу, Жан. Слова твои такие простые, но на деле всё сложно. Ах, если бы я тогда успела…»