Лепестки лотоса

Это был ничего не предвещавший день. Спокойный, мягкий - солнечный свет лился сквозь окна. Легкий ветер скинул листы с набросками со стола, и они рассыпались вокруг, создавая беспорядок. День, начавшийся с неспешного пробуждения, обещал быть продуктивным и размеренным. Джин - в перерыве между постановками - обретался в старом доме своей матери, приспособив его под мастерскую и склад костюмов для самых разных уже прошедших и еще только предстоявших постановок. Он собирался сегодня подготовить канву для грядущего выхода в свет, а после - возобновить работу над картиной. Да, этот портрет Джин писал уже больше двух лет и все еще не был доволен результатом. Сквозь яркие, неоново-голубые брызги энергии проступало очень знакомое, но бесконечно далекое лицо. Сын Кусё отказывался получаться на портрете удовлетворительно, а в самом процессе письма Джином овладевали странные чувства, которые он не вполне мог объяснить даже сам себе - не то что превратить в творческий порыв. Именно в это утро, Джин, необычно сильно закашлявшись, вдруг обнаружил на ладони нежнейший белый лепесток лотоса. Сперва всплыла мимолетная мысль о том, что белое на золоте - все же восхитительное в своей красоте сочетание. Позже пришли и другие, о цветах и чувствах, связанных с ними. Когда он осознал абсолютную и от того пугающую реальность происходящего, он все равно не мог поверить своим глазам. Это случилось. Он полюбил. Хада мог писать о чем угодно, расписывать чувства и тончайшие грани эмоций любого из своих персонажей, но правда заключалась в том, что он был совершенно некомпетентен в отношении чувств собственных. Тех, что лежали за горизонтом всплесков вдохновения и касались обычной, абсолютно не творческой, приземленной, простой человеческой жизни. Привязанность, любовь, желание? Что они значили для самого Джина? Как ощущались? Сейчас, глядя на лепесток, он почувствовал огромную, мертвую, режущую его грудь пустоту и странное ощущение, будто что-то копошилось вокруг его сердца. Как банально. Как избито, затаскано. Как больно. Почему что-то настолько заезженное причиняет настолько большое страдание? Почему ощущения такие явственные, что хочется прикоснуться к груди, ожидая наткнуться на тонкие клинки с хвостовиком вместо рукояти, и вытянуть их по одному. Почему кажется, будто их куда больше четырех? Неправильно. Раньше Джин был тем, кто очищает болью, как и искусством, но почему сейчас кто-то причиняет эту боль ему? Хада перебирал в уме все возможные варианты, даже самые нелепые, невероятные, но взгляд раз за разом возвращался к холсту и глазам, что смотрели на него из чернильной тьмы фона. Глаза, что он писал уже даже не кистью – пальцами: осторожно, но вместе с тем резко нанося фактурные мазки масляной краски. Пронзительные, ярко-голубые - эти глаза он много раз видел и в реальности, и во сне; они смотрели на него с ненавистью и яростью, непониманием и болью, несмотря на все попытки их обладателя найти баланс внутри себя. Этот взгляд пронзал насквозь, пришпиливал сейчас такого растерянного Хаду, удивленно вскинувшего брови и приоткрывшего рот, к стене, будто бабочку булавкой к подложке. Запоздало, но мысль о том, что именно из-за этих чувств он не мог закончить портрет, все же пришла в его голову, исполненную сейчас блаженного, почти звенящего мысленного вакуума. Итак, у Джина были очень скверные исходные позиции. Если в ближайшее время Шен не примет его чувств, не разделит их, Хада Джин умрет медленной и мучительной смертью, день за днем кашляя лепестками лотоса и наблюдая, как душа покидает его. Это не могло радовать - несмотря на поэтичность гибели от неразделенной любви, он вовсе не был намерен уходить таким тихим, совершенно незаметным путем. Тогда он понял еще кое-что. Даже если Шен никогда не разделит его чувств (а это так), он должен хотя бы узнать о них. И оповестить его Хада собирался в свойственной исключительно ему манере. Он собирался закончить свою жизнь на сцене, не важно, как именно, но это должно быть, ради всего, безупречно красиво. Близился фестиваль цветения, а это означало, что повсюду будут музыканты, актеры, лавочники и акробаты, мастера самых разных ремесел съедутся к рынку у разоренного Пласидиума в Навори, и Джин точно знал, что Шен будет там. Такой серьезный с виду, Шен любил праздники как ребенок, хоть и не показывал этого никому; в душе он радовался фейерверкам, ярмарке, представлениям, песням и еще больше тому, что люди вновь веселятся после всех ужасов едва отгремевшей войны с Ноксусом. Именно здесь они и встретятся. Джин вновь перевоплотится в простого ярмарочного актера, вновь выйдет на сцену и исполнит самый прекрасный из всех своих танцев. Лишь бы тело не подвело его - до фестивальной недели ещё слишком много времени, а болезни души развиваются быстро. А пока необходимо обдумать подарок. Хаде нравилась мысль о том, что Шен будет знать о тайном поклоннике, ведь в ионийской культуре так много условностей между возлюбленными. У них было впереди больше месяца, а отправлять послания и принятые по такому случаю знаки внимания можно и находясь в дороге. Даже несмотря на обреченность, Джин был в весьма приподнятом расположении духа. Ведь смерть неминуема, к чему печаль. Необходимо завершить свою театральную карьеру с блеском, так, как смог бы только тот, кого называют Виртуозом. В голове рождались строки стихотворения, которое он отправит первым посланием. Гибельней глаз мне Лишь ледяное сердце. Но весна придёт… Да, это определенно то, что нужно. Хада сел за стол, взял изящную кисть и обмакнул ее в тушь. Небо над новым монастырем было спокойным, ни одно облако не нарушало идеальности синевы ночи и света звезд. Шен всегда любил наблюдать за ними и, если мог, всегда уделял этому время. Звезды завораживали его. Он думал о том, как много их он видит - и сколькие еще избегают его взора. Сидя на нагретом за день плоском камне, он размышлял о том, вокруг скольких из них вращаются миры, подобные Рунтерре, сколько созданий, как и он, сейчас с надеждой смотрят в небо и ищут там ответы на вопросы, которые даже не в состоянии сами себе задать. Бесчисленно. Сколько из них, подобно ему, пытаются сберечь свой хрупкий, будто распускающийся цветок вишни, мир? Сколькие терпят неудачу? Шен чувствовал себя той птицей из демасийской пьесы, которой казалось, что за ней всегда летит стрела охотника. Но она лишь застряла в крыле, и птица никак не могла от нее освободиться, вечно пытаясь улететь прочь, спрятаться от надвигающейся, как ей казалось, опасности. Так и Шен, в надежде избежать того самоосуждения, что заронили и взрастили в его душе злой, презрительный взгляд и тон Юсана, те слова, что он выплевывал, будто тяжелые золотые монеты. Трус. Ничтожество, прячущее за надменностью страх. Панически боящийся потерять свою нелепую жизнь и нарушить идиотские традиции, ничтожный червяк. И это далеко не худшее, что сказал о нем и сам Зед, и его ученики, и те, кто решили пойти за ним в этом сопротивлении. Благодаря в том числе всем им ноксианцев удалось победить и выгнать к побережью, но какова цена? Разве мог он вмешаться? Сейчас, собираясь выдвигаться в трехдневное пешее путешествие к ярмарке у Пласидиума, Шен не мог не думать об этом всем, не прокручивать воспоминания. Побег от себя? Или от ответственности за свой народ? Граница того, что он должен, а что не должен делать на благо Ионии, отныне размылась до совершенно сумрачной, мутной зоны. Он твердил себе, что должен восстановить баланс, и на время это помогло. Долг, что он принял на себя после смерти отца… Как ни странно, он помог войти в равновесие. Шаткое, хрупкое, будто первые побеги весенней травы, но хоть какое-то. И, хоть внутренний голос твердил ему, что все потеряно навсегда, что он проиграл свой бой, так и не начав его, он продолжал верить. Пытаться верить. Его вера разрушилась после того, как его покинула и отреклась от него и Кинку юная Акали, на которую Шен возлагал такие большие надежды. В тот день его душа вновь наполнилась хаосом, который он с таким трудом усмирил после предательства лучшего друга, почти брата. Этот хаос он изгнать не сумел до сих пор. Его жизнь вне тренировок превратилась в побег от собственных мыслей, от стыда, который отныне преследует его слишком часто. Это было просто максимально далеко от равновесия. Он не мог сосредоточиться на восстановлении баланса, когда он отсутствовал в его собственной, рвущейся на части, мятущейся душе. Невозможно чинить миропорядок, когда ты сам сломлен и у тебя нет инструментов и сил даже для того, чтобы починить себя. Время должно пройти, рябь должна улечься. Может, праздник покажет ему, как найти равновесие, почему бы и нет, в конце концов. Шен заметил гонца, спешившего к воротам, издалека, легко поднялся и двинулся навстречу. Девушка явно долго шла и нуждается в ужине и отдыхе. На то, чтобы распорядиться о приготовлениях к приему гостьи, у него ушло совсем немного времени, и, дойдя размеренной походкой до ворот, Шен встретил ее, запыхавшуюся, в запылившейся по пути одежде. Немного помедлив, чтобы отдышаться, она поклонилась, приветствуя Шена. - Доброй ночи, мастер Шен, мне поручено доставить вам этот сверток лично в руки. Я дождусь вашего ответа и сразу же выдвинусь в обратный путь. – Совсем еще юная, она открыто улыбалась, вынимая из сумки перевязанную плотной джутовой бечевкой коробку, завернутую в пергамент. Так подчеркнуто осторожно, словно драгоценность, требующую предельно нежного обращения. Приняв посылку, Шен отворил ворота шире, приглашая девушку войти. - Пройдем за ворота, тебя накормят и согреют ванну. Уверен, тебе нужен отдых, путь был далек. Как твое имя? - Киую, мой господин, и я должна выступить обратно сразу, как только вы закончите ответ. Боюсь, у меня нет времени на отдых. - Что же, твой наниматель очень строг, да, Киую? – Она кивнула. – Должен сказать, что мне придется изучить послание со всем вниманием и ответить вдумчиво. Это вряд ли имеет смысл делать поспешно. Думаю, твой наниматель это понимает. И я напишу об этом в ответе. Не волнуйся и иди отдыхать. К утру я закончу. Она улыбнулась, кивнула и пошла к младшим адептам, что ждали ее за воротами. Любопытно. Кто мог отправить ему это? Если бы Киую знала его имя, она бы сказала, от кого посылка. Но она, скорее всего, ничего не знала. Нетерпение взяло над Шеном верх, и он ускорил шаг, направляясь в свои покои. Оказавшись, наконец, в уединении, он положил сверток на чайный столик, сел и развязал бечевку. Под пергаментом Шен обнаружил лакированную резную деревянную шкатулку с почти ажурной крышкой, сквозь которую он заметил замысловато сложенную бумагу. Стоило ему открыть крышку, как он отчетливо почувствовал тонкий, нежный запах чая с жасминовыми цветами. Такой он сам любил больше всего. Тихо выругавшись про себя, Шен открыл шкатулку и принялся разворачивать письмо. Расправив лист с множеством изгибов, он увидел идеально ровные строчки, выведенные каллиграфическим почерком. «Шен, Я должен сказать, что мы знакомы. Хоть я и не уверен, что вы помните меня. Возможно, мы не успеем увидеться до моей смерти. Тогда я надеюсь, что письма, что я отправил, вы получите точно в рассчитанный мною срок. Знайте, что мои чувства к вам станут причиной моей гибели, но не горюйте. Я прожил достаточно долгую жизнь и счастлив - наконец-то - почувствовать нечто столь прекрасное и искреннее, как любовь. Я не смею рассчитывать на взаимность и спасение: ваша жизнь посвящена служению, боюсь, в ней нет места романтике, но позвольте мне совсем немного эгоизма. Я бы хотел, чтобы вы получали мои скромные знаки внимания, как тому приличествует в обществе. Еще я хотел бы просить об исполнении моего предсмертного желания. Если мне все же повезет дожить до фестиваля в честь Праздника цветения, я бы хотел просить вас о личной встрече. Ждите меня в случае согласия в гостинице, в комнатах апартаментов левого крыла, ночью, с третьего на четвертый день фестиваля. Я понимаю, что мои просьбы весьма нескромны, но все же надеюсь на ваш положительный ответ. Надежда - это все, что мне сейчас остается. Искренне ваш, К.» Также в шкатулке лежал мешочек с высушенными лепестками, кажется, белого лотоса и небольшой свиток со стихотворением. Любопытно, откуда загадочный отправитель знал, что он любит именно эти цветы больше всего? В любом случае хорошо, что это не розы. Стойкая неприязнь к ним выработалась еще во время истории с Золотым демоном. Развернув свиток, Шен увидел на нем так же аккуратно, но все же чуть более порывисто написанные строки. Гибельней глаз мне Лишь ледяное сердце. Но весна придёт… Вопросов было гораздо больше, чем ответов. Что это вообще все значило? Единственное, что Шен доподлинно мог знать о том, кто это писал, - это был определенно мужчина, скорее всего, средних лет, его имя или фамилия начинались на «К»… А еще от этого человека должно пахнуть жасмином. В конце концов, если все, к чему он прикасался, сохранило этот запах сквозь дорожную пыль и время, что Киую была в пути… Занятно. Он говорит, что умрет из-за чувств к Шену. Что же это, автор письма влюблен в него? Значит, эти лепестки – часть его души, что, разбиваясь от неразделенных чувств, покидает тело? Если так, то он и вправду скоро умрет, только если Шен его не полюбит. Что, конечно, вряд ли произойдет. Как можно полюбить того, кого не знаешь? Но Шен все равно собирался на фестиваль, почему бы ему отказать этому мужчине во встрече или в его, в общем-то, понятном и довольно безобидном желании дарить подарки? Отложив шкатулку в сторону, Шен потянулся за бумагой, кистью для письма и синей тушью. Отчего он решил использовать именно синюю, своего любимого цвета полуночи, тушь для ответа на письмо, Шен не смог бы объяснить. «К., Я буду рад почтить вас ответом. Ваш гонец отдохнет ночь и утром отправится в путь. Не держите на нее зла, я сам просил ее остаться. Я готов ответить согласием на ваши просьбы, если вы раскроете мне свое имя. Я хотел бы знать имя того, кто любит меня столь… чувственно. Я знаю, что течение вашего недуга непредсказуемо, и, возможно, мне не посчастливится встретить вас. Но я буду ждать вас, как вы и просили, третьей ночью фестиваля. Планировать в таком состоянии трудно, но я надеюсь, что вы получите мой ответ. Шен» Так продолжалось целый месяц. Письма, небольшие знаки внимания, приличествующие случаю или дню недели, всегда идеально рассчитанный срок доставки. Шен жил в гостинице у Пласидиума, его собеседник, судя по всему, находился в дороге. Сам того не заметив, Шен начал в письмах интересоваться его состоянием, мыслями, и был удивлен тому, насколько глубокого душевно человека он встретил. Казалось, он мог поддержать беседу решительно обо всем. Тонкое владение практически любой темой, от поэзии, истории и философии до прикладных ремесел, военного дела и боевых искусств. Письма становились длинней, разговоры откровенней, подарки все более и более явственно намекали на предсвадебные обмены дарами между женихом и невестой, что раскрывают их добродетели. В какой-то момент Шен и сам начал продумывать и отправлять вместе с письмами схожие знаки внимания. Ожидать ответа становилось все мучительней, хоть перерывы между письмами и становились все короче, и он принялся копировать собственные послания, чтобы после читать и полученные, и отправленные как одну историю, а не вспоминать мучительно, что именно он ответил. В последнее письмо, наскоро перевязанное синей лентой, он вложил срезанную прядь своих огненно-рыжих волос и не был удивлен, когда в ответном свертке получил перевязанный золотой нитью гладкий локон абсолютно седых волос. И они точно так же пахли жасмином. Шен замер, понимая, что уже несколько минут сжимает прядь в кулаке, поднесенном к лицу, и медленно вдыхает пронизанный нотами жасмина воздух. Одернув себя и положив прядь на подушку, он принялся читать необычайно короткое в этот раз письмо. «Шен, Момент нашей встречи неуклонно близится, до фестиваля осталось два дня. Это мое последнее письмо, я все же с нетерпением жду ночи нашей встречи… Мое состояние, к сожалению, очень нестабильно и ухудшается. Но, полагаю, я протяну еще неделю. Надеюсь, все будет так, как мы договаривались, и моя хворь не внесет особенно жестких правок в наш план. Я прибуду ровно в ночь начала фестиваля, но, прошу, не пытайся искать меня. Ты увидишь меня именно тогда, когда я буду к этому готов. Пожалуйста, позволь старику небольшую вольность и играй по моему плану. Сделай подарок на мой прошедший февральский день рождения. В нетерпении почувствовать тебя рядом, Ксин Тао». Дыхание перехватило, выдох не удавался, вдыхать же в переполненные легкие не представлялось возможным. Написанное настолько поразило Шена, что он потерял все мысли, не мог вымолвить ни слова. Он весь обратился в мрачно окрашенные эмоции. Скорбь, боль, тоска. Невыносимая пустота росла у сердца, выпивая все, до чего дотягивалась. Равновесие было далеко и недостижимо, поглощенное этой болезненной пустотой скорой утраты. Неужели это случится на самом деле? Ему становится хуже с каждым днем и скоро, совсем скоро он умрет. Но как же так, Шен уже настолько привык ждать от него письма, известия… Еще неделя, и все, больше никаких посланий, бесед и хрупкого доверия. Ничего этого больше не будет. Никогда. Он не будет больше разворачивать писем и свертков, не почувствует ни предвкушения, ни этого восхитительного легкого, но заполняющего все пространство комнаты запаха. Все это исчезнет из его жизни и не появится вновь. Такого, как Ксин, он не встретит никогда. Возможно, будут другие, но… Позволит ли он им подобраться так близко? Пройти тот же путь, затронуть те же струны его души. Разве кто-то другой будет способен на это? Запоздало, но Шен понял, что имя, которое он хотел узнать целый месяц, наконец-то было перед его глазами. Ксин означает «сердце», и это, пожалуй, самое правильное имя для этого удивительного человека. А ему лишь оставалось ждать встречи и надеяться… На что? Чего ждать? Чудес? Шен слишком привык к тому, что они не случаются. Не с ним. Все, чего он достиг и через что прошел, он преодолел тяжелым, ежедневным трудом, здесь не было места для чуда. На третий день после открытия ярмарки Шен отправился на площадь, решив, что за новыми впечатлениями от выступлений актеров, акробатов и музыкантов день до ночи пройдет чуть быстрее. Яркие костюмы, громкая музыка, запахи грима, дыма от костров, еды и сладостей смешались в единую, только фестивальным ярмаркам присущую атмосферу. Солнце было ярким, почти слепило глаза, и лишь перед самым закатом Шен смог перестать щуриться. Он купил у пары торговцев несколько безделушек, резную шпильку из перламутра, простой гребень из старого, засохшего жасмина, впрочем, сохранивший запах, и - глиняную статуэтку в виде утеса с сосной. Шену казалось, что Ксина это должно порадовать. Все-таки шпильки и гребни – очень особенные подарки, особенно в контексте их обмена, который уже, казалось, настолько давно перестал быть невинным и односторонним. Шпилька – последний подарок невесте от жениха перед свадьбой. Это могло говорить только об одном: Шен уже внутренне согласился с тем, насколько особенным стал для него Ксин. Он уже собирался обратно в свои комнаты, как вдруг увидел ярко освещенный помост и высокого, тонкого мужчину, выходящего на него. Выбеленное лицо с кроваво-алыми линиями и точками. Стрелки, подводящие глаза, пара линий на скулах, две точки над бровями и полностью прокрашенная, очень красивой формы верхняя губа. Актер был одет в белое женское фурисодэ с алым оби и черные, лакированные тэнгу-гэта на беленых стопах, невыразимо высокие. Как же трудно, должно быть, в них ходить, подумал мельком Шен. В руках актера был алый зонт, сейчас аккуратно сложенный, а за оби заткнуты пара сложенных вееров. Закрыв глаза, он медленно шел к краю помоста, подобно акробату-канатоходцу выстраивая строгую линию походки, не поднимая ни на миг руки для балансировки. Шен смотрел на него, не в силах оторвать взгляда, - настолько им овладели движения этого совершенного существа - а сейчас актер едва ли был человеком: казалось, будто он бледный призрак уходящей зимы, что плачет кровавыми слезами по тем, кто умер в этом году, замерзнув в горах. Внезапно он открыл глаза и, раскрыв зонт, закрутился на месте так быстро, как под силу лишь бурану на ледяных пустошах севера Ионии. Он двигался по помосту с удивительной скоростью, рвано, но чрезвычайно пластично, выгибаясь назад почти параллельно сцене и вытягивая хрупкую, совершенно беззащитную, тонкую шею. Длинный хвост белых, как снег, волос в эти моменты касался пола и даже стелился по нему. Актер отбросил зонт, легко изогнувшись вправо, вытянул из-за пояса веера, раскрыл их, закружился – и над сценой будто бы пошел снег. Изящные движения рук разгоняли его, замедляясь, становясь все более и более хаотичными, изломанными. Актер припал на одно колено, поднял невидящий взгляд к небу и будто бы начал таять, медленно ложась на подмостки, протягивая руку в сторону зрителей, как Шену казалось, ему одному. Пальцы сжались резко и конвульсивно, будто бы стремясь вырвать сердце Шена, прорасти в его груди холодом ледяных деревьев с севера. Шен качнулся к сцене, будто загипнотизированный зрелищем, полностью покорный воле человека на сцене. И вдруг, сквозь ледяную бурю, которая была и не была одновременно, он почувствовал знакомый до боли запах. Это отрезвило - Шен отшатнулся от сцены, отрешенно глядя на то, как актер на сцене застыл, протянув к нему руку, закрыл глаза и будто бы даже перестал дышать. Шен с трудом, но вспомнил, ради кого он здесь, и поспешил прочь с ярмарочной площади, не позволяя себе оглядываться. Закрыв дверь комнаты, он тяжело привалился к ней спиной в попытке отдышаться и осмыслить увиденное, смазать столь красочное впечатление. Но его память будто нарочно зафиксировала каждый миг представления, дотошно и подетально. Он не мог забыть этого мертвого взгляда карих, будто почти красных, глаз, нервных, изящных рук, тянущихся к нему, стройных ног с тонкими щиколотками, резких, уверенных движений, идеального равновесия. Когда Шен на негнущихся ногах добрел до кровати и его взгляд скользнул по подушкам, он заметил прядь волос Ксина, и, не думая ни мгновения больше, взял ее в руки и упал на кровать. Ему было необходимо вернуть так грубо и дерзко нарушенный покой в своей душе, а прядь послужила очень мощным якорем, вместе со слабым уже запахом жасмина возвращая Шену способность мыслить здраво. Ночь окончательно упала на Навори через три часа. К этому времени Шен дремал в своей постели, успокоенный, даже убаюканный. Во снах он видел человека с волосами цвета жасминовых лепестков и красными от крови губами. Джин, переодевшись после выступления и кое-как отмыв грим, медленно пробирался к окнам спальни Шена. Из-за танца, после, за кулисами, его в очередной раз схватил за горло приступ кашля, вместе с которым изо рта сыпались все новые и новые, на этот раз обагренные кровью лепестки. Ему осталось совсем немного. День или два, не больше. Лотосы в его груди отцветают, и скоро опадающие лепестки заполнят ее окончательно. Для воздуха в легких не останется места. Тогда они прорастут, пробьются сквозь мышцы и кожу между ребер и расцветут уже снаружи. Тогда он умрет и станет лишь воспоминанием. Тогда он станет лотосом вполне буквально, а не только лишь метафорически. Найдя нужное окно, Джин осторожно открыл его и скользнул внутрь темной комнаты. Едва он приблизился к кровати, как горло опять свело спазмом. Хада мучительно пытался сдержать кашель, но тот все равно вырвался наружу вместе с потоком окровавленных лепестков лотоса, терзавших горло и наполнявших его легкие. Шен открыл глаза, увидел темную, до боли знакомую фигуру напротив окна и сел на постели. Он видел схожий силуэт бесчисленное множество раз. Видимо, сейчас ему снился кошмар, раз он увидел Хаду в своей комнате. Но что же с ним? Он заходится то ли истерическим смехом, то ли… Кашлем. И что это падает целыми пригоршнями из рук, которыми он отчаянно зажимает рот? Шен поднялся, сделал шаг к Джину и увидел множество окровавленных лепестков на полу и в его руках. Не удержавшись после приступа, Хада упал перед ним на колени, прижимая одну руку к груди, второй упираясь в пол. В воздухе медленно разливался запах жасмина. Шен завороженно глядел на врага, безумца, психопата, безжалостного убийцу… На совершенно беспомощного, глубоко и тяжело больного человека лет сорока семи – пятидесяти, который проживет еще от силы пару дней. На Хада Джина. На Ксина Тао. Он уже не понимал, кто именно перед ним сейчас. Враг или друг, его изящный, утонченный, мудрый собеседник или кровавый монстр, способный убить сотни людей ради «искусства». Шен опустился на колени рядом в полной растерянности. Он не знал, как ему быть сейчас, что делать. Джин тяжелым, вымученным движением стащил накидку, обнажая шею, и Шен увидел мазки белого, явно не до конца смытого грима. Его молчаливое, совершенно полное и безоговорочное изумление стало будто бы еще глубже. И этот приступ, который никак не мог закончиться, был последствием восхитительного, такого чувственного и пугающего своей особенной, параллельной реальностью выступления. Которое приковало к себе Шена, лишило его воли и мыслей, покоя и остатков равновесия чувств и эмоций. После того, как в уме сложилось все, что он видел и чувствовал в последний месяц, он не мог больше быть равнодушным или, тем более, ненавидеть человека перед собой. В тот момент, как рука Джина перестала служить ему опорой и подогнулась, Шен осторожно, будто древнюю вазу, подхватил хрупкое тело. Осторожно перевернул Джина на спину и, подхватив другой рукой под колени, поднял и понес его на кровать. Или лучше называть его Ксином? Шен уже не знал. Он твердо знал одно: он должен позаботиться об этом странном, загадочном человеке, не допустить его смерти. В любой другой ситуации он хотел бы объяснений, ответов, но сейчас это было последним, что волновало Шена. Он был объят тревогой, невыразимым состраданием. Состраданием к чудовищу или к тому, без кого он, кажется, уже не сможет жить? К тому, кого хотел убить, или к тому, для кого купил свадебный подарок? А была ли какая-то разница вообще хоть когда-то между этими людьми? Укладывая Джина на подушки, Шен с щемящей нежностью понимал, что вопреки всему полюбил человека, ставшего причиной стольких бед - а в последний месяц подарившего столько ценных минут, долгих разговоров, ощущения родства душ, что это не сказать чтобы искупало все, что он сделал раньше, но… будто отставляло это в сторону. Глядя на болезненно острые скулы, снимая окровавленную рубашку, обтирая влажной тканью от крови изящные руки, острый подбородок и чуть припухшие губы, Шен решил, что подумает об этой перипетии несоответствий завтра. Или никогда.