Лепестки лотоса

Не сомкнувший глаз всю ночь, Шен думал. О том, что было в прошлом, давным-давно, когда Золотой демон был на свободе и устраивал свои чудовищные представления. Он помнил все до единой «сцены», что видел. Изувеченные тела, изрезанные лица, смертоносный танец кинжалов и крики бьющихся в агонии людей. Фарфор плоти и золото крови, погибшие, раненые, обезумевшие от ужаса люди. Бесконечные сценарии изощренной, болезненной и жестокой смерти. Зарезанные, задушенные, обескровленные, подвешенные под потолком, вскрытые от горла до паха. Все это делал тот, кто лежит сейчас, изломанный и беззащитный в его комнате на широкой постели и дрожит во сне. Хмурая морщинка между бровей, прижатые к груди колени, нервно подергивающиеся плечи. Тот ли это человек? Он ли совершил все эти бесконечно ужасные вещи? Оглядываясь, Шен понимал, что очень плохо разбирается в людях. Ну, или в этом конкретном человеке. Как можно было сочетать в себе столько жестокости и добродетели? Как можно быть одновременно садистом, без тени сомнения кромсающим человеческое тело и тонко сочувствующим людскому горю и душевной боли слушателем? Ведь эта предельная жестокость должна исключать всякое сострадание. Его жертвы наверняка умоляли, простили оставить им жизнь или прекратить их мучить, но он ни разу не остановился. И все же. Как две столь разных души могут жить в одном теле? Проведя в мыслях всю ночь, но так и не найдя ответ Шен не находил себе места. Рассвет, казалось, должен бы смыть сомнения, но они все еще подавали голос в разуме и душе. Шен решил действовать беспроигрышно. Занимая руки он всегда опустошал голову. Нужно было многое успеть. Едва солнечные лучи, пронзив стекло, начали блуждать по полу комнаты Шен увидел, как Джин – или Ксин? – неловко завозился в постели, прижал руку к груди, и, кажется, собирался прокашляться. Шен налил в небольшую чашку заваренный заранее и остуженный лечебный чай и подошел к кровати, где хрупкий, будто выгоревший от болезни, Хада – или Тао? – принялся заходиться кашлем. Отплевываясь не лепестками, но кровью, он сотрясался всем своим тонким телом. Поставив чашку на маленький, тонконогий прикроватный столик, Шен принес от двери пахнущие можжевельником и мятой пропаренные полотенца, развернул одно и осторожно потянулся было обтереть окровавленные руки, как наткнулся на тяжелый, не вполне читаемый взгляд печальных карих глаз, один из которых был подернут мутной поволокой. Провалившись в этот то ли виноватый, то ли печальный взор, Шен сам не понял, как склонился, осторожно беря в руки острое лицо, как мягко провел по окровавленной нижней губе, наблюдая за тем, как кровь ярко красит кожу, будто грим. Взгляд Шена приковало лицо напротив и все его мысли были в том, как рассмотреть лучше, будто вырезать, заместить в памяти прежний образ. Скрыть безумную улыбку спокойным, мягким выражением губ. Затереть бешеный, злой азарт вот этой печалью, будто ожиданием приговора. «Он так красив, как я раньше этого не заметил…» Опомнившись, Шен аккуратно вытер кровь с губ и подбородка полотенцем, переключился на руки, почувствовав очень четко разницу между ними. Вчера, во время представления, его руки и глаза казались одинаковыми, что это было, искусно наведенная иллюзия? Теперь мысли Шена закрутились вокруг того, когда Ксин потерял руку. Решив твердо даже в уме называть Тао только по настоящему имени, он вновь почувствовал, как отсекает еще один большой кусок прошлого восприятия этого человека. Пожалуй, Хаду Джина лучше было бы похоронить совсем. Все это время сидевший неподвижно, Ксин вдруг отдернул руки и сжался. Он будто испугался, смотрел теперь почти затравленно, хотя никаких особенных предпосылок для этого не было. Кажется, молчание должно было подойти к концу. – Прошу, выпей чаю. Тебе необходимо лечение. Ты потерял много крови и твой организм истощен. – Шен взял со столика и протянул ему чашку, стараясь выглядеть максимально дружелюбно, избавив голос и взгляд от горечи и осуждения, которые могли бы проявиться. Ксин, будто пугливый дикий зверь, потянулся за чашкой левой рукой, которая, впрочем, очень сильно дрожала. Возьми он питье, тут же бы его расплескал. – Нет, так не пойдет, Ксин. Давай я помогу тебе принять лекарство, а после посмотрим, что ты мог бы съесть, хорошо? Звуки почти забытого имени взбудоражили, шершаво, будто кошачий язык, прошлись по нервам, и осели болью в груди. Ксин отвернулся было, но понял, упрямиться нет смысла. – Да, конечно… – Слова давались тяжело, хрипло вылетая из израненного горла. Как же тяжело… А ведь необходимо объясниться. Шен мягко приставил чашку к его губам, в свою очередь Тао, осторожно придерживая ее одной рукой жадно пил. Горло ссохлось, и отвар был просто дождем в пустыне. В груди разливалось приятное тепло магии трав и силы, вложенной самим Шеном, что медленно, но неуклонно принялась исцелять раны, разрывы и ссадины. Шен отставил чашку, наблюдая за своим невольным подопечным, вновь виновато опустившим глаза. – Я должен многое объяснить, Шен. Очень многое. И я готов к тому, что ты не захочешь со мной говорить. – Если бы я не хотел с тобой говорить, я убил бы тебя, пока ты спал. И не пытался позаботиться о тебе сейчас. – Резонно, но все же. Я вряд ли могу рассчитывать на какие-то чувства в мой адрес, кроме ненависти от тебя. – Тао потянулся к ладони Шена, лежавшей поверх теплого одеяла, тот не отдернул ее, позволяя прикасаться кончиками пальцев. Выводить одному Ксину понятные узоры, изучать мелкие шрамы, выступающие костяшки, яркие, голубые вены под кожей. Сколько из этих шрамов и меток его работа? Сколько он причинил боли тому, кого после полюбит? Это ненавязчивое внимание было приятно, и так легко вписалось в их общение, будто всегда они делали нечто подобное. Всегда, когда говорили о том, что Золотой демон Хада Джин влюбился в Мастера Шена и что им обоим с этим теперь делать. Цела ночь размышлений не была бы хорошим подспорьем в этом разговоре, ведь ночь – время теней и сомнений. Но что скажет утро? А скажет оно то, что отныне, что бы не было раньше, Шен уже не может смотреть на Ксина так, как смотрел раньше на человека в резной маске. Чувства, что бушевали в нем сегодня, вчера и в предыдущий месяц, те, что зародились и проросли сквозь недоверие, скепсис и добровольную аскезу. Эти чувства не позволяют больше сомневаться. – Но я отвечал на твои письма, отправлял тебе взамен некие…Знаки. Ты должен понимать, что именно я к тебе теперь чувствую. Да, преодолеть воспоминания непросто. Да, ты сделал то, что сделал. Но… Я не могу чувствовать к тебе то же, что раньше. Больше нет. – Шен поднял взгляд на удивленное лицо Тао, и улыбнулся уголками губ. Необходимо было смягчить напряженную ситуацию, дать ей иное русло. – Ты стал мне важен. Я не уверен, но… За этот месяц переписки я узнал тебя с других сторон. И эти стороны здесь и сейчас весомее для меня чем то, что было в твоем прошлом. Я слышал, что ты на свободе, но не верил. Теперь вижу. Но не думай, пожалуйста, что я хочу запереть тебя в Тууле сейчас же. Безусловно, о твоем освобождении стоит поговорить, но сейчас это не к чему. Лучше позволь показать тебе то, что я вчера купил для тебя. – Дождавшись изумленного кивка, Шен отошел, взял с письменного стола сумку и достал оттуда тщательно запакованные шпильку и гребень. Ксин протянул руки, чтобы принять маленькие свертки, и начал осторожно разворачивать их по очереди. Вначале он освободил от обертки деревянный гребень, совершенно простой, вроде бы, без украшений или резьбы, но всколыхнувший приятные воспоминания. У его матери был похожий, а этот, судя по тонкому аромату, жасминовый. Тао прикрыл глаза, на пробу проводя несколько раз гребнем по кротким, спутавшимся за ночь волосам, легко расчесывая их. Он нежно улыбался, хоть и сам этого не заметил, а Шен любовался им, открывшимся с еще одной, такой обыденной, но невероятно трогательной стороны. Будто каждое утро он наблюдает за таким простым, казалось бы, действием. Будто они уже бесконечно давно вместе и это так привычно. Его улыбка и длинные, подрагивающие ресницы, бросающие тени на заострившиеся скулы, кокетливая родинка под глазом. Тонкие ключицы, красивая длинная шея, изящное запястье, теплый блик на золотистом металле. Размеренные, спокойные движения. Совершенно некуда торопится. Шен мог бы наблюдать за ним так же бесконечно, как и за светом звезд. Закончив расчесывать волосы и отложив гребень будто драгоценность, Ксин развязал шелковую ленту, стягивающую второй сверток и на свет показалась красивая, резная алая шкатулка с драконом. Немного озадаченный, но заинтригованный, он открыл шкатулку и взглядом, исполненным искреннего изумления, воззрился на ее содержимое. Дыхание будто перехватило, открывшийся от удивления рот Ксин поспешил прикрыть ладонью. Переводя взгляд с перламутровой шпильки на Шена он склонил голову слегка набок. – Ты… Ты решился на такой подарок… Мне? И я понимаю все правильно? Скажи, ты ведь не играешь с чувствами старика, ты серьезен? – Как никогда. Да, в свете того, что я узнал, это несколько опасно, но я думал о том, как это страшно. То, что больше не получу ни одного письма, никогда не поговорю с тобой. Что ты умрешь, а я останусь. И ничто не заменит этого. Страшно представить, как я привык к тебе в моей жизни за один только месяц. Страшно еще и то, что я, кажется, исполнился к тебе ответными чувствами. Ничего подобного никогда со мной не бывало, но… – Шен коротко улыбнулся, смущенно отводя взгляд. – Мне было все равно как ты выглядишь, все равно, что ты упоминал возраст, я просто хотел каждое утро просыпаться и говорить с тобой на очередную, такую сложную и простую тему. Учиться, дискутировать, рассуждать, слушать, пить чай, смотреть вместе на звезды, засыпать. Смотреть в глаза человека с прекрасной душой. Прикасаться, сжимать в объятиях, гладить по волосам, засыпать рядом, вдыхая аромат жасмина. И просто жить. Ксин слушал, оторопев, глядя на слегка покрасневшего, такого удивительно прекрасного сейчас Шена. Он безумно боялся спугнуть эти прекрасные откровения, льющиеся на него подобно водопаду. Это лучше, чем самый оптимистичный из его прогнозов на ситуацию. Но все же не может быть так хорошо, неужели раз в жизни, но Тао так невероятно повезло? Осторожно, как будто боясь разрушить морок, он взял перламутровую двузубую шпильку в руки и принялся ее рассматривать. Великолепная, искуснейшая резьба, лепестки лотоса тонкие и полупрозрачные, точно живые. Легкие переливы, мельчайшие детали. Да, подарок не просто порадовал его. Шпилька сама по себе была не только красива. Она была обещанием. Она была символом чувств. Это был предсвадебный подарок, который, фактически, гарантировал брак. Делал открытое предложение. Это уже не было намеком, как все предыдущие подарки от Шена. Это было, фактически, непроизнесенным «Ксин Тао, выходи за меня замуж.» И это было пугающе восхитительно. Казалось, Ксин умер, и попал в какое-то восхитительное место. Или почти умер. – Ты в самом деле хочешь, чтобы мы были вместе? Я не могу поверить. Я ведь на это совсем не рассчитывал. Я надеялся увидеть тебя до моей смерти, да, но взаимность? Я не мог об этом и думать. – Тао держал в руках шпильку и не мог отвести взгляда от лица Шена, надеясь, ожидая ответа. Тот глубоко вдохнул, будто погружаясь под воду. Он знал ответ, но произнести вслух? Тяжело. – Да. Я хотел бы… Попытаться быть вместе. Я уверен, все не будет так просто и нам обоим будет трудно, придется идти на компромиссы, но мы могли бы хотя бы попробовать. – Шен сел на край кровати и положил руку на очерчивающееся под одеялом бедро Ксина, жест, несмотря на кажущуюся интимность был совершенно невинным. – Но сначала тебе нужно поправиться. Болезнь очень сильно подкосила тебя, слишком долго ты ее переносил. Слишком много сил вложил в тот танец, ведь не один день ты его репетировал, не так ли? – Тао рассеянно кивнул. – Он был прекрасен, но я боюсь предположить насколько он ухудшил твое самочувствие. Ксин, непривычный к такого рода словам, заботе, волнении за его состояние, не понимал до конца, как реагировать на слова и действия Шена, в которых все это было. – Прости меня. Я сейчас не знаю, что мне надлежит сказать или сделать. За почти тридцать лет я успел забыть о том, как следует принимать заботу. Шен вскинул бровь, удивившись. Хотя, впрочем, чему? Разумеется, он был один все это время, но тридцать лет? Столько, сколько сейчас самому Шену. Целую жизнь он прожил без тепла, любви, заботы. Это звучало почти страшно. – Все в порядке. Сейчас тебе стоит больше лежать, я принесу риса и овощей, может, рыбы, если будет что-то, что тебе нравится. Я запомнил, если что. Будь здесь и не сбегай, ладно? Ты очень слаб. А когда ты достаточно окрепнешь, нам нужно будет вместе отправиться в монастырь. Надеюсь, ты не против пожить у меня, а, Ксин? – Шен встал и направился к входной двери. На последних словах он повернулся и внимательно, даже, пожалуй, слишком внимательно, посмотрел на сидящего на кровати Тао. – А я должен быть против? Если, конечно, ты не решил запереть меня там, я не против. Ты же понимаешь, что я не смогу, да и не захочу проводить жизнь в северных горах. Я – южный цветок и люблю тепло. Придется изобретать компромиссы, те самые, о которых ты говорил. К тому же все мои вещи остались дома. – Мы что-нибудь придумаем, обязательно. – Шен улыбнулся, кивнул и вышел из комнаты.