Отмеченная Одином

Солнце уже успело спрятаться за возвышающуюся неподалеку горбатую гору, а на небе не спеша догорало алое зарево заката. Под ногами приятно похрустывали сухие ветки. Где-то вдали ухала сова, извещая путников о скором приходе ночи, а за раскидистыми побегами папоротника притаился напуганный заяц, который не привык видеть в своем доме двуногих гостей. Улль и Лив подошли к очагу как раз вовремя, когда Сагр доставал из углей диковинные корнеплоды, найденные, видимо, где-то поблизости. Получив порцию, каждый принялся за свой незамысловатый ужин. Зеленоватый овощ, по вкусу оказавшийся похожим на сладкий картофель, неожиданно быстро принес насыщение. В лесу в одночасье стемнело, а приятное потрескивание разожженного вновь костра и уютная походная атмосфера располагали к откровенной беседе. – А знаете, что самое смешное? – девушка окинула взглядом компанию. – Я не знакома ни с одним человеком, который бы всерьез верил в ваше существование. Широкие массы людей не то, что не верят, они даже не знают ваших имён. На слуху разве что Тор и Локи, и то благодаря дурацким фильмам, – она покачала головой, устало улыбнувшись и прикрыв веки. – Человечество выбрало верить в Иисуса, Аллаха, Будду, но оно даже не рассматривает вариант о возможном существовании Иггдрасиля. Боги округлили глаза и приподняли брови, не понимая, как можно сомневаться в такой простой истине. Он же просто есть. И всегда был, сколько тысяч лет они себя помнят. – С самого детства мне пытались привить веру, да только не в того и не в тех. Сначала бабушка водила меня в католическую церковь. Выбора, идти или нет, у меня, конечно же, не было. Я помню, она так восхищалась, когда я крестилась и приклоняла голову даже раньше нее. Она считала, что мною движет Господь. А я просто повторяла за впередисидящими людьми, – усмехнулась Лив, вспоминая наивность пожилой родственницы. – Знаете, дети склонны копировать поведение окружающих. А взрослые, как выяснилось, склонны выдавать желаемое за действительное. Присутствующие внимательно слушали каждое слово девушки, не прерывая поток ее сознания, потому что понимали: ей необходимо выговориться. – Чуть позже родители заинтересовались индуизмом и стали брать меня с собой в храм, в который ходили очень добрые и светлые люди. Так поклонение Кришне и пение мантр стало чем-то нормальным в моей жизни. Бабушке это, естественно, не нравилось. – Лив очень захотелось хоть чем-то занять свои руки. Она взяла с земли опавший, но все еще не потерявший своей сочности лист и стала складывать его пополам. – Стоит сказать, я до конца никогда не верила ни в одного Бога. Меня пугали адом, заставляя вымаливать прощение грехов. Бывало и наоборот, что меня притягивала энергетика места и внутренняя красота ходивших туда людей. – Девушка ненадолго замолчала, погрузившись в ту волшебную атмосферу. – В школе же нам преподавали Древнегреческую мифологию. Это воспринималось как очень продуманная и красивая сказка, не более того. Немного повзрослев и став несносным подростком, я стала задумываться о вечном и пришла к мысли, что всё это выдумки давно умерших людей и никакого Бога на самом деле нет. Так я стала считаться атеистом. Как видите, Скандинавским эпосом здесь даже и не пахнет. В вас же я верю, но не как в сверхъестественных созданий, а как в добрых друзей, пусть и имеющих необычные способности. Друзей, которые не оставят в беде. Ванадис взяла в свои руки ладони Лив и легонько сжала их: – Мы точно так же верим и друг в друга, и в тебя, милая, – она осеклась, когда ее взгляд вдруг упал на Локи, и чуть похолодевшим тоном добавила: – кроме этого шутника, ему я верить не советую. – Опять я крайний, – возмутился мужчина. – Сам себе заработал такую репутацию, – фыркнула Ванадис. Ему было решительно нечего ответить на это, и он продолжил гипнотизировать костер. «Окажись я на ее месте, Локи бы не удалось покинуть мой дом без травм как минимум средней тяжести», – мысленно согласилась Лив. Увидев, что дрова уже довольно сильно обуглились, Сагр добавил в огонь новые, аккуратно выложив их в форме шалаша. Языки пламени нехотя продолжили свое незатейливое дело. Тяжело вздохнув, Лив стала дальше развивать свою мысль: – Наши психологи утверждают, что страх смерти – это базовая и одна из самых главных фобий, из которых уже вытекают многие другие: боязнь пауков, полетов на самолете, глубокой воды… Но тот, кто придумал это, явно не был в моем положении. Даже в бою можно успеть осознать приход смерти, а я могу даже не успеть договорить слово, как всё закончится. И это единственное, что съедает меня изнутри и не дает вздохнуть полной грудью: я до дрожи боюсь проснуться и понять, что всё это был очень длинный и очень реалистичный сон. Проснуться с совершенно перевернутой картиной мира, не зная, как жить дальше, и не имея возможности увидеть всех вас вновь. – Девушка медленно обвела глазами каждого товарища по очереди, видя искреннее сопереживание на их лицах, и остановила свой взгляд на лучнике, находившимся подле нее. В груди сдавило от щемящей тоски. Тоски лишь от одной мысли, что всё это может оборваться в любую секунду даже толком не начавшись. Можно ли тосковать по будущему или же это прерогатива прошлого? Задайте Лив такой вопрос, и вы поставите ее в тупик. Но вот она сидит возле костра, смотрит в бездонные глаза, в уголках которых собрались едва заметные морщинки, и делает это. Ей невыносимо захотелось ощутить прикосновение влажных губ на своей шее и провести ногтями по белой коже его груди, оставляя краснеющие полосы. Чтобы развеять наваждение, девушка отвернулась и подняла взгляд к небу, останавливая непрошенные слезы. А затем продолжила рисовать пугающую ее картину: – Очнусь после комы с трубками в носу и иглами в руке, и мне скажут, как не могли найти мое бессознательное тело в обвалившейся пещере, как пролежала здесь больше месяца. А этот мерзкий больничный запах, въевшийся в кожу... – она поморщила нос. – Медсестры, обсуждающие, с кем спит главврач и свой хронический цистит, – от отвращения ее передернуло, – и выдумывающие, кто я такая и за что меня так приложили по голове. – Лив сделала усилие, чтобы разорвать сложенный в несколько раз лист, всё ещё находящийся у нее в руках, но он не поддался. Тогда она резким движением бросила его в огонь – и костер затрещал от сырости. Поднялась тонкая струйка белого дыма, которая тут же исчезла в ночи, оставив за собой характерный запах жженой зелени. – Меня ведь даже в Мидгарде ничего не держит. За двадцать пять лет я не нажила ничего, кроме многочисленных штампов в загранпаспорте и проблем с коленями, – ее вдруг охватила злость за собственную жизнь и острое нежелание возвращаться туда. Глаза загорелись нехорошим светом, и она впилась ногтями в ладони, пытаясь душевную боль заглушить физической. Всю пламенную речь, больше напоминавшую исповедь, Улль кидал обеспокоенные взгляды на девушку. Заметив, что ее эмоциональное состояние начало резко ухудшаться, он разжал крепко стиснутые пальцы и полушепотом попросил: – Лив, пощади себя. Отдаленной частью помутненного сознания она услышала мягкий голос – и ее пыл несколько поутих, но глаза так до конца и не прояснились: – А если я всё же пропала, то я более чем уверена, что меня никто даже не ищет. Никому не интересно, где я, кроме заказчика, вовремя не получившего свой артефакт, и матери… Фа-ан, – выругалась девушка, осознав, что за всё это время она ни разу не подумала о чувствах родительницы. Лив ссутулилась, сжала пальцами виски и болезненно оттянула смоляные пряди. Она попыталась представить, что хуже: получить сообщение о пропаже без вести своего единственного ребенка или днями и ночами сидеть у больничной койки, уговаривая полуживое тело воскреснуть. Так и не найдя ответа, девушка вытянулась как струна и не своим голосом с металлическим привкусом сказала: – Монолог окончен. В звенящей тишине лучник сориентировался быстрее остальных: – Лучше встать завтра пораньше, чтобы при свете дня преодолеть большое расстояние. Поэтому предлагаю идти восстанавливать силы. Товарищи согласно кивнули. Потягиваясь, встали с бревен, и каждый направился к своему незамысловатому месту ночлега. Улль взял Лив за руку и повел за собой, даже не думая оставлять девушку одну в таком настроении. Она не понимала, куда идет, но знала, что там будет безопасно и спокойно. И этого было достаточно. На мягкой траве, под деревом с густой кроной, лучник расстелил накидку из плотной ткани и поудобнее устроился на ней, подложив капюшон под голову. Теплый летний ветер ласково перебирал струящиеся волосы девушки, унося вдаль поглотившие разум тревоги и делая ее взгляд более осознанным. Она хотела было снять свою накидку, но Улль остановил ее: – Оставь, будет тебе покрывалом. Ложись сюда, – он указал на свободное место рядом с собой. Плавным движением Лив опустилась на землю и повернулась на бок, укрыв их обоих. Мысленно спросив разрешения и не найдя в глазах лучника никакого возражения, она положила голову на его грудь, и он привлек ее к себе, обнимая за плечи. – Спасибо, что ты есть. Я всё же очень надеюсь, что ты есть, – чуть слышно произнесла девушка, вглядываясь в темноту ночи. Мужчина сделал глубокий вздох, раздумывая, как побороть ее сомнения: – Почувствуй мое тепло, биение сердца, дыхание в своих волосах. Лив поочередно сконцентрировалась на каждом из ощущений. – Взгляни на меня. – Улль подождал, пока она приподнимется, и гипнотическим голосом, которому невозможно возразить и в котором невозможно усомниться, утвердительно сказал: – Я есть. Девушка качнула ресницами, принимая эти слова, и вернула голову на ее законное место, которое казалось невероятно удобным. – Расскажи что-нибудь. Не важно, что именно, – попросила Лив. – Жил-был славный охотник, что стрелял из лука без промаху. Своими руками вырастил он лес тисовый, дабы не испытывать боле нужду в древесине ценной. И пришла в его лес однажды дева невиданной красоты. Храбро сражалась она с тварями жуткими, не страшась шла в атаку. И покорила она его нравом бойким и взглядом нежным, что замечал он на себе одном только. И пал он к ногам стройным, поверженный чарами силы женской. Хотел он стихи слагать, но раскрылись очи его – и уразумел он, что более всего на белом свете ценит она дело доброе. – Улль сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух, и, услышав тихое сопение, шепотом добавил: – И уснула она на плече его крепком, и не смел старик одноглазый тревожить сон ее сладкий.