Only mine | Только мой

С каждым шагом они приближались к алтарю, утопающему в белых лентах и цветах, чей сладкий аромат смешивался с лёгкой горечью ладана. В этом мерцающем свете свечей и хрустале музыки утончённая фигура любимого проступала всё яснее — черты лица, линия плеч, сияние в глазах. Улыбка Минги становилась шире с каждой секундой, словно сердце не выдерживало напора счастья. Он ловил себя на мысли, что его будущий муж идеален, и впервые за долгое время верил, что судьба может быть справедливой. Хонджун оказался прав: запрет видеть костюм до церемонии только усилил этот миг. И хотя Сон знал, что всё равно смотрел бы на своего истинного с тем же восторгом, реакция сейчас — чистая, первозданная, бесценная — обожгла его до дрожи. Минги едва сдерживал слёзы, с трудом удерживая челюсть от восхищённого вздоха. Через несколько мгновений перед Соном остановился его истинный — и вместе с ним глава рода Мин. Старший ещё раз бросил взгляд на сына и на своего без минуты зятя, губы его изогнулись в едва заметной, но тёплой улыбке. Он взял руку Хонджуна — хрупкую и в то же время решимую — и вложил её в ладонь альфы, будто передавал не только сына, но и самое сердце семьи. — Доверяю его тебе, — тихо сказал Юнги, но в глубине взгляда вспыхнули невысказанные слова: «Ошибёшься, обидишь, предашь — голову оторву». Сон крепко сжал ладонь омеги, чувствуя, как волнение в ней переплетается с радостью. Тепло этой руки было живым подтверждением — он рядом, он его. Хонджун сделал ещё один шаг, поднимаясь, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Они всматривались друг в друга, находя в зрачках не просто отражение, а смысл своего существования и главную причину жить. Музыка стихала, словно весь зал замер, и пастор начал свою речь. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы стать свидетелями рождения новой семьи, — голос пастора эхом разнёсся под сводами зала, и на миг показалось, что сам воздух задержал дыхание. — Семьи, которую породила чистая и искренняя любовь этой пары. Мы видим торжество гармонии и вечности, счастья и преданности Мин Хонджуна и Сон Минги. Этот день — тот самый, которого вы ждали, день, когда вы делаете шаг, равный целой жизни. Он сделал паузу, и в наступившей тишине звуки музыки стихли окончательно, уступив место биению двух сердец. Пастор повернулся сначала к альфе: — Сон Минги, ваше решение вступить в брак — свободно ли оно, и готовы ли вы взять в мужья Мин Хонджуна? Минги смотрел прямо в глаза омеги, и уголки его губ дрогнули в улыбке. Его голос прозвучал твёрдо и чисто: — Да! — он произнёс это слово так, будто это была клятва сама по себе. — Я, Сон Минги, клянусь любить тебя в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. Клянусь быть тебе верным мужем, твоей опорой, твоим домом и твоей силой. Ты — моё сердце, и я обещаю хранить его до конца дней. В зале пронёсся лёгкий вздох, словно гости разделили вместе с ним это обещание. Пастор медленно перевёл взгляд на омегу. — Мин Хонджун, готовы ли вы связать свою жизнь с Сон Минги? Хонджун дрогнул плечами, едва сдерживая слёзы, но глаза его сияли. Его голос был мягче, но каждая буква звенела от силы: — Да! — он сказал это слишком быстро, слишком искренне, чтобы у кого-то осталось хоть тень сомнения. — Я, Мин Хонджун, клянусь разделить с тобой всю мою жизнь. Клянусь говорить тебе только правду, уважать тебя и слушать тебя. Клянусь заботиться о тебе, как о себе самом, и поддерживать тебя, когда мир станет тяжёлым. Я буду твоим светом, когда станет темно, и твоим дыханием, когда тебе будет тяжело дышать. Слёзы скатились по его щекам, и он даже не пытался их скрыть. Минги протянул руку, большим пальцем смахнув каплю с лица любимого. Их запахи смешались — свежий терпкий иланг-иланг и тёплый горьковатый виски — в единый аккорд, наполняя зал такой силой, что многие из присутствующих невольно закрыли глаза, чтобы впитать этот момент. И в этот миг стало ясно всем: это — не просто обет. Это — вечность. — Прошу вас обменяться кольцами… — голос священника прозвучал торжественно, и на алтаре воцарилась почти сакральная тишина. Минги протянул руку и взял с бархатной подушечки тонкое кольцо. Его пальцы чуть дрожали, но когда он надел кольцо на изящный палец любимого, дрожь сменилась уверенностью — словно сам металл закрепил их судьбу. Хонджун взял второе кольцо, чуть большее по размеру, и, задержав дыхание, аккуратно надел его на руку альфы. На мгновение их пальцы переплелись дольше, чем требовал ритуал. — Объявляю вас официальными супругами! — с широкой улыбкой сказал пастор, но слова его едва достигли влюблённых. Минги не стал ждать формальностей: шагнув вперёд, он склонился и жадно коснулся губ омеги. Поцелуй был мягким, но в то же время полным жажды и освобождения — так целуются только те, кто слишком долго ждал. Воздух вокруг наполнился смешанным ароматом виски и иланга, и казалось, что именно он, а не аплодисменты, обрушился на зал. Когда они отстранились, в зале грянули громкие аплодисменты. Сверху полетели белые лепестки, осыпая их плечи и волосы. Минги крепко взял Хонджуна под руку и повёл вперёд, сквозь овации, как будто через белый дождь. Омега шёл, всё время оглядываясь на старшего, и впервые за долгие годы в его груди было не беспокойство, а тёплое, переполняющее спокойствие. На улице их уже ждала машина. Двери распахнулись, и, едва они оказались внутри, шум стих, словно их накрыл купол тишины. Минги не выдержал: повернулся к мужу и снова поцеловал, но теперь нежнее, дольше, прижимая его лицо ладонями. Хонджун улыбнулся сквозь дыхание и чуть отстранился, глаза его сияли влажным блеском. — Хонджун… я тебя люблю. — слова сорвались с губ альфы с такой силой, будто вырвались прямо из груди. — У меня не осталось слов, чтобы всё выразить. Ты каждый день прекрасен, но сегодня… когда я увидел тебя, я подумал, что могу упасть прямо там, у алтаря. Хонджун засмеялся сквозь слёзы, опустив взгляд на их переплетённые пальцы и блестящие кольца. — То же самое могу сказать и о тебе. Ты всегда был таким красавчиком? — поддел он его с мягкой усмешкой. — Я вижу, на тебя мой отец повлиял, — хмыкнул Минги. — Только он так говорит. — Ну не сердись, это просто шутка, — Хонджун провёл пальцами по его руке, и в улыбке было столько тепла, что все слова становились ненужными. — Прощаю, — Минги тихо поцеловал его в висок. — Ты теперь мой муж. И я буду с тобой до конца. Слёзы навернулись на глаза обоих, но они уже не прятали их. Всё пережитое — боль, страх, разлука — словно растворялось в этом мгновении. Казалось, что мир вокруг обессилен против их союза, что зло рассыпалось, уступив место правде и свету. Они не верили до конца, что это происходит — и всё же знали: их любовь реальна. Иномарка наконец остановилась перед высоким стеклянным фасадом отеля Lotte. Дверь распахнулась, и Минги первым вышел наружу, подал руку омеге, словно в знак того, что отныне будет всегда рядом, чтобы поддержать. Внутри их встретил свет люстр и благоухание свежих цветов, перемешанное с лёгкой терпкой ноткой красного вина. Большой зал был украшен лентами глубокого алого цвета, что красиво оттеняли белые розы, гвоздики и тюльпаны. Всё выглядело так, будто каждая деталь была выверена — и это действительно так: Чимин и Бэкхён вложили душу в организацию, а молодая пара добавила свои штрихи, чтобы праздник был не просто безупречным, а по-настоящему их. Минги взял Хонджуна под руку и повёл его к арке у входа в зал — именно там они должны были встретить гостей. Их дыхание ещё не успело выровняться после церемонии, пальцы всё так же переплетены, словно ни один из них не мог позволить себе разжать ладонь. Первым прозвучал звонкий смех родителей. Старшие Мины и Соны вошли в зал с такой лёгкостью, будто вернулись в давно забытые времена, когда между семьями царила простая дружба без тени интриг. Они шли рядом, вспоминая былые годы, не скрывая улыбок. Кто-то из них даже пошутил о том, что их дети не могли не оказаться истинными, потому что иная привязанность не объяснила бы ту силу, что связывает Хонджуна и Минги. Чимин крепко обнял сына, вдавив его в грудь, и шёпотом что-то сказал на ухо — слова, которые Хонджун запомнил на всю жизнь. Бэкхён не отставал: его глаза блестели от радости. Альфы же — отцы — ограничились крепким рукопожатием и тёплыми, по-мужски сдержанными пожеланиями, но даже в их голосах сквозила гордость. Гости прибывали один за другим. Одними из первых появились семьи Чон и Чхве. Уёну и Сану молодожёны бросились навстречу с искренней радостью — их объятия были такими же шумными и яркими, как сама дружба. Остальные члены семейств, следуя традиции, первыми направились к старшему поколению, выражая почтение. Дальше поток гостей становился всё разнообразнее: директора корпораций, политики, представители старых семей, даже несколько открытых криминальных авторитетов, чьи имена не раз шептались даже в их тёмных кулуарах. Атмосфера казалась странным образом единой: в этот день все различия теряли остроту. Вскоре появились и те, кого Хонджун не ожидал увидеть. — Чан! — почти вскрикнул он, когда заметил Бан Кристофера с его парой. А следом — Накамото Юту и Дун Сыченя. Глаза омеги загорелись радостью, он бросился навстречу. — Ты говорил, что не уверен, придёшь ли! — Как я мог не прийти на твою свадьбу? — Чан засмеялся и прижал его к себе. — Как же я скучал. Минги невольно улыбнулся, но в его взгляде скользнула тень осторожности: он уловил мгновение чужой близости, слишком резкой для сердца, едва обретшего покой. Однако всё это быстро растворилось в приветственном поклоне, который Бан тут же отвесил ему. За ними подошли Юта и Сычень. Их поклон был чуть глубже — и в нём сквозило не только уважение, но и поддержка, которую они хотели выразить молодой паре. — Спасибо, что пришли. Для меня это… очень важно, — произнёс Хонджун, слегка склонив голову. Минги поддержал его кивком, крепче сжав его руку. — Думаю, стоит ещё раз представить вас друг другу, — омега обернулся к супругу, и голос его чуть дрогнул от волнения. — Это мои старшие братья — Бан Чан и Накамото Юта. А это их пары — Ян Чонин и Дун Сычень. — Приятно познакомиться, — Минги вежливо поклонился, хоть и был уже косвенно с ними знаком, особенно с Сыченем. — Хонджун рассказывал о вас много. У него хранится целая коробка фотографий с тех лет, все — с вами. — Но вот на нашу свадьбу ты не пришёл, — тихо заметил Сычень, слегка надув губы на Сона. — Я ждал, мне было обидно. И тебя, Хонджун, мы тоже ждали. — Ладно, ВинВини~, обещаю, что на следующий праздник приедем обязательно, — хитро улыбнулся Минги. Его взгляд скользнул по Сыченю, и он заметил, как изменился запах омеги: в нём проступила мягкая молочность. Да и Юта держал его слишком бережно, словно охраняя. При ближайшем рассмотрении уже угадывался округлившийся животик. Улыбки засияли вновь. Сычень рассмеялся, когда Юта стал допытываться, откуда Минги знает прозвище «ВинВини» и почему не только он им пользуется. Смех был лёгким, искренним, и в этот миг казалось, что все тревоги остались далеко за пределами зала. Казалось, что на этой свадьбе собрались все люди на земле. Поток гостей не прекращался: двери снова и снова открывались, впуская новые пары, семьи, друзей, а в зале становилось всё теснее от голосов, смеха и приглушённых разговоров. Казалось, каждая группа обсуждала кого-то или что-то — новые союзы, старые воспоминания, слухи о кланах. Но Хонджун всё ещё ждал двоих, и оттого время для него тянулось особенно долго. И вот двери снова распахнулись.Пак Сонхва и Кан Ёсан вошли вместе. Их появление вызвало мгновенный шум — подтверждение того, что они официально пара, разнеслось по залу быстрее любого объявления. Взгляды устремились к ним, кто-то перешёптывался, кто-то улыбался, кто-то сдерживал удивление. Они подошли к молодожёнам. Несколько секунд повисла тишина, тяжёлая и странно прозрачная: в ней смешались радость, гордость, но и тень печали. Сонхва стоял прямо, но в глубине его глаз что-то дрогнуло — желание отвернуться, сбежать, спрятать своё сердце. Каждое мгновение казалось пыткой: видеть Хонджуна в белом, видеть его руку, крепко сжатую рукой Минги, видеть улыбку, которой тот никогда не одаривал его самого. Он проиграл.И всё же — странным образом — он радовался. Потому что это поражение означало чью-то победу. Хонджун был счастлив так, как не был никогда. И Сонхва впервые позволил себе подумать: "пусть будет так". — Примите наши поздравления, — сказал Пак ровным голосом, заставляя губы сложиться в улыбку. — Я тоже поздравляю вас, — добавил Ёсан, заметно теплее. — От всего сердца, и от имени династии Кан. Пусть ваша жизнь будет долгой и счастливой. — Спасибо, что пришли! — Хонджун засветился так искренне, что тень неловкости вмиг рассеялась. — Я ждал вас… Думал, что не увидим вас сегодня. Вы очень красиво смотритесь. Сонхва и Ёсан переглянулись. Кан почувствовал, как уши и щеки начали наливаться теплом, и поспешил отвернуться. Сонхва держал его под руку — формальность, но для Ёсана этот жест вдруг приобрёл особый вес, почти интимность. Ему хотелось верить, что это больше, чем маска для чужих глаз. Они прошли дальше, оставляя после себя лёгкий шлейф разговоров. Родители с обеих сторон поднялись к микрофонам. Их речи оказались неожиданно пронзительными: даже самые сдержанные гости не скрыли слёз. Особенно — отцы. Чанёль и Юнги, редко позволявшие себе открытые эмоции, говорили так, что в зале стояла абсолютная тишина. Они вспоминали детство, первые встречи своих сыновей, смех, упрямые ссоры — и как уже тогда было ясно: эти двое не смогут быть друг без друга. Когда начался первый танец, все разговоры стихли. Минги вёл Хонджуна уверенно и мягко, словно знал каждое его движение заранее. Хонджун же улыбался, позволяя себе полное доверие, и в его глазах отражался только Минги. Без всякой постановки, без выученных шагов, они выглядели так, будто танцевали всю жизнь вместе. Праздник, можно было сказать, удался на все сто из ста. Гости были довольны, пары обменивались впечатлениями, а молодожёны успели уделить внимание почти каждому — лёгкими словами, короткими беседами под аккомпанемент живой музыки. Так они подошли к высокому белому столику, где уже собрались Юта, Сычен, Чан с Чонином. Несколько человек, заметив их, тактично отошли, оставив пространство для более личного разговора. —И как это так получилось, что ты мне не сказал, что я стану дядей? — с нарочито строгим видом усмехнулся Минги, глядя на Дуна. Омега смущённо отвёл глаза и уткнулся в плечо мужа.—Мы давно не виделись… и ты не особо звонил, — пробормотал он, чувствуя, как Юта крепче обнял его за талию, будто подтверждая: «я рядом». —А как же я? — подал голос Хонджун, повернувшись к Юте. — Мы же говорили! Но ты даже словом не обмолвился! —Вообще-то, мы никому не говорили, — спокойно ответил Накамото, его улыбка чуть тронула уголки глаз. — Не хотели привлекать лишнего внимания. Но, можете не обижаться — наш малыш всё равно будет знать, что у него есть как минимум четыре дяди. —А ты, Чан, знал? — Хонджун перевёл взгляд на молчаливого австралийца. Бан лишь мотнул головой.—К сожалению, наш господин Накамото решил не делиться и со мной. Так что ты был не один в своём удивлении, — он усмехнулся, разряжая атмосферу. Они ещё немного перекинулись шутками, и вскоре пары пришлось разойтись — слишком много гостей ждали внимания. Минги и Хонджун двинулись дальше сквозь зал. Музыка становилась мягче, переходя в фоновую, и под потолком мерцали золотые огни, создавая ощущение, будто воздух наполнен светом. У дальнего столика Сан что-то оживлённо обсуждал с Сонхвой и Джэилем из семьи Мун. Рядом стоял ещё с десяток влиятельных фигур, но именно смех Сана перекрывал остальные голоса. Уён и Ёсан в этот момент переговаривались между собой — оба смеялись, словно старые школьники, и замолкли только когда заметили подходящих молодожёнов. Уён, не скрывая жеста, взял мужа за руку; Кан, чуть смутившись, остановился рядом с Сонхвой. Вся компания замкнулась в один круг, и вскоре лишние люди тактично отошли, оставив их впятером. —Ну что, Уён, — первым заговорил Хонджун, хитро прищурившись, — так и не ждать мне документов на дом? —Что? — Минги вскинул брови, в глазах блеснул живой интерес. Уён широко распахнул глаза и уставился на друга, вспоминая. —Джуни, ты о чём? — переспросил гиацинтовый, растерянно переводя взгляд с одного лица на другое. Сонхва приподнял бровь, Ёсан улыбнулся так, будто предчувствовал хорошую историю. —В один вечер, когда я с Ёсаном был у Уёна, — пояснил Хонджун, — он был на все сто уверен, что мы поженимся в ноябре. И сказал, что перепишет на меня их дом, если окажется неправ. —И? — нетерпеливо вставил Минги. —Как видишь, этот гадёныш не ошибся, — хмыкнул Хонджун. —Я и забыл! — всплеснул руками Уён, вызывая у всех смех. — Надо было и тебе что-то поставить на кон, Джун. А то выходит, я победил, но ничего не получил! —Поздно! Губу закатай! — рассмеялся Хонджун так заразительно, что даже Сан зажал рот рукой, чтобы не заржать в голос. — Радуйся, что вообще оказался прав. —Джуни, — с ленивой усмешкой добавил Минги, — мог бы мне сказать. Я бы не отказался от ещё одного дома в Сеуле. Тем более — дома моего друга. А так, может, и первого декабря сыграли бы свадьбу. Сан согнулся пополам, хлопая себя по колену. —А я же говорил, что он именно так скажет! —Надо устраивать побольше таких споров, — вставил Сон, едва вытирая слёзы смеха. — С вами, похоже, можно хороший капитал "наспорить". Группа разразилась новым взрывом смеха. В этот миг все они выглядели не как главы кланов и наследники, а просто как старые друзья, которым чертовски хорошо вместе. Был уже глубокий вечер, но гости всё ещё не торопились расходиться. Атмосфера в люксе оставалась наполненной теплом, светом и мягкой элегантностью. Этот союз стал не просто праздником — он закрывал десятилетия вражды двух кланов, окончательно улаживая старые конфликты. Когда часы близились к полуночи, старшие Мины и Соны мягко, но твёрдо настояли, чтобы пара наконец уединилась. Хонджун первым поднялся в президентский люкс на верхнем этаже. Панорамные окна открывали взгляд на город, залитый огнями, будто мерцающий океан. Красные лепестки роз, рассыпанные по дорожке к кровати, создавали ощущение сказочности. Большая кровать выглядела настолько мягкой, что Хонджун невольно прикоснулся рукой к покрывалу, ощущая почти детское предвкушение. На маленьком столике стояла бутылка дорогого шампанского с двумя бокалами, а огонь свечей и мерцающий город создавали интимную и почти магическую атмосферу. Иланговый чувствовал, как в нём сливаются тревога, возбуждение и нетерпение. Сердце колотилось, дыхание стало чуть прерывистым, а лёгкая дрожь проходила по всему телу. Он только успел собраться с мыслями, как дверь хлопнула, и густой запах виски обволок его словно невидимая волна. Тяжёлая, уверенная рука альфы коснулась его плеча и осторожно развернула его к себе лицом. Минги замер на секунду, ловя взгляд истинного, в котором отражалась целая буря эмоций — трепет, забота и почти неумолимое желание. —Можем не делать это сегодня… — низкий, бархатистый голос алкогольного заставил Хонджуна напрячься, тело откликнулось дрожью. —Почему? — шёпотом спросил омега, ощущая, как каждая клетка реагирует на близость Сона. —Ты устал? Не хочешь? Или я… не возбуждаю тебя? Минги осторожно склонился, пальцы его скользнули по мягким волосам, по шее Хонджуна, задержались на плечах. —Не говори глупостей… Я просто подумал, что, возможно, нам стоит подождать… нашем доме, в нашей постели, в твою течку. — его голос дрожал, но был уверен. —Так будет легче для тебя… Но это не значит, что я не хочу тебя. От твоего вида меня бросает в жар, твой запах — действует на меня, словно мощный афродизиак… Я еле сдерживаюсь. Страх Минги был особым: он боялся причинить боль любимому, не справиться с собой. В голове мелькали картины ужасного прошлого, болезненных воспоминаний, но они теряли силу перед настоящим — перед этим теплом, близостью, тем чувством спокойствия, которое исходило от его истинного. —Меня лишь от твоего вида трясёт… — прошептал Сон, большой палец скользнул по губам омеги, касаясь мягкой кожи, заставляя сердце Минги прыгнуть. —Ты сводишь меня с ума, Мин Хонджун… Сон Хонджун. Младший слушал каждое слово, но взгляд его постоянно возвращался к губам Сона, слегка приоткрытым, будто альфа выбирал каждое слово с особой осторожностью. Дыхание становилось учащённым, пальцы Хонджуна непроизвольно сжимали руки, как будто это было единственное, что удерживало его от полного взрыва эмоций. —Тогда в чём проблема? — тихо, но твёрдо спросил омега, накладывая руку на ладонь альфы, чувствуя силу и тепло Сона. —Мы оба ждали этой ночи так долго… почему бы нам не быть вместе сейчас? Минги ещё раз задержал взгляд в глазах напротив, и в этом взгляде было всё: и голод, и трепет, и бесконечное «наконец-то». Его пальцы медленно сжали талию омеги, притягивая ближе, будто он боялся, что тот исчезнет, если отпустить хоть на миг. Ответная настойчивость Хонджуна, лёгкий вызов в его прикосновении, только сильнее распаляли альфу. Внизу живота натянулась тяжесть желания, и он даже ощутил, как ткань брюк становится мучительно тесной. Сон прижал его к себе крепче, и тот, упершись в широкую грудь, сразу почувствовал жар и напряжение в теле альфы. Щёки Хонджуна вспыхнули, и этот живой, стыдливый румянец вызвал у Минги короткую, хищную усмешку. Он склонился, чтобы быть с ним на одном уровне, и наконец сжёг расстояние между ними, намертво прилипнув к его губам. Словно забыл вкус, и в то же время знал его лучше самого себя — поцелуй ударил по памяти и по телу, как долгожданный наркотик. Губы Хонджуна были мягкими, сладкими, и Минги хотелось утонуть в них, потерять дыхание и себя. Его ладони легли на тонкую шею и фарфоровую щёку, превратив нежность в голод, в жадность, которой он так долго лишал себя. Омега прикрыл глаза, и весь мир исчез — остались только вкус, жар и волна мурашек, прокатившаяся по телу. Первый стон, приглушённый поцелуем, вырвался у него, когда пальцы альфы легли на метку, а другая рука сомкнулась на талии, будто в броне. Минги ухмыльнулся и притянул его ещё ближе — хотя казалось, ближе уже нельзя. Его язык проскользнул внутрь, осторожный и властный одновременно, исследуя, пробуя, будто впервые. Каждый шаг к кровати сопровождался горячим переплетением языков и ритмичным движением рук по хрупкому телу. Минги не спешил, будто хотел запомнить каждый изгиб. На талии он задержался дольше, крепко сжав её, и добился нового, дрожащего стона. Хонджун обвил его шею руками, и от этого прикосновения у Минги внутри всё сжалось от острого счастья. Когда спина омеги коснулась матраса, альфа оторвался от поцелуя и на секунду застыл сверху, жадно глядя вниз. Глаза блестели от возбуждения, но в них же отражалась борьба. — Я продолжу только при одном условии, — выдавил он сквозь сбившееся дыхание, наполовину от коньячного жара, наполовину от запаха иланг-иланга, который сводил с ума. — Ты меня остановишь, если я сделаю тебе больно. Хонджун закусил губу, поднявшись на локтях и не отводя взгляда. Внутри у него всё плавилось от смеси смущения и нетерпения. Он коротко кивнул и сам потянулся, схватив его за галстук, возвращая в долгий, мучительно сладкий поцелуй. Одежда быстро превращалась в хаос: пиджак, жилет, рубашка — вещи летели на пол, оставляя после себя только запах его кожи и оголённый торс. Когда омега потянулся к пуговицам своего костюма, Минги поймал его руки. — Даже не представляешь, как я ждал момента снять это с тебя, — прошептал он, и голос дрогнул. Он осторожно стянул белый пиджак, развязал бант на шее, обнажив мягкую линию кожи, и губами прошёлся по ней. Лёгкие укусы сменялись поцелуями, пока он не остановился снова у метки, вцепившись зубами и заставив младшего выгнуться навстречу с тихим, сладким стоном. Каждое движение, каждый след, который он оставлял, были признанием в том, что он хочет сделать эту ночь самой красивой, самой незабываемой. Пуговицы рубашки омеги одна за другой сдавались, и Минги опускался ниже, будто распаковывая самое драгоценное сокровище. Когда ткань спала, открывая тонкую талию, он потянулся дальше, и вместе со штанами показалось кружево белья. От этого вида у альфы разом рухнули все преграды. Горло перехватило, дыхание стало рваным, и он вынужден был подняться снова, чтобы сдёрнуть свою рубашку и дать ему увидеть всё: крепкие плечи, линию груди, напряжённый пресс. И в этот момент, когда их взгляды снова встретились, воздух между ними был уже не воздухом — а пламенем. Разум Хонджуна плыл в белой пелене, когда горячие губы Минги скользнули по внутренней стороне его бедра. Каждое лёгкое прикосновение, каждый след от кончиков пальцев прожигал кожу, и омега уже не мог различать, где желание, а где дрожь страха. Его тело отзывалось сильнее, чем он мог представить: из него вырывалась смазка, будто само тело умоляло принять альфу. Минги и сам был на пределе. Виски — его запах — горел в воздухе, густой, терпкий, и вплетался в сладкий иланг-иланг омеги, создавая невыносимую смесь. Он боялся сорваться, но всё ещё держал себя, даря любимому долгую прелюдию, пока не почувствовал, как аромат истинного становится ярче, тяжелее, будто звал его к последнему шагу. Сон скинул с него последние одежды и стянул собственные брюки. Его пальцы, осторожные и горячие, скользнули внутрь — сначала один, и стоны Хонджуна сразу заполнили пространство. Омега выгнулся, прикрыв глаза, губы дрожали. Минги замер, вглядываясь в его лицо, боясь увидеть боль, но вместо этого почувствовал, как тело младшего само втягивает его глубже. — Хони… я люблю тебя… — сорвалось с его губ, хрипло, сбивчиво. Второй палец — осторожнее, глубже. Хонджун застонал, стиснув зубы, его пальцы вцепились в простыни, но он не сказал «хватит». Минги двигался мягко, искал ту точку, где боль превращается в наслаждение. И когда нашёл, омега вскрикнул, выгнувшись, и слёзы блеснули в уголках глаз. Третий палец дался тяжелее. Узость прохода, недостаток смазки — Минги стиснул челюсть, сам едва сдерживая инстинкты, которые требовали ворваться без остатка. Но он терпел, двигаясь осторожно, пока тело омеги само не стало раскрываться навстречу. Его ладонь легла на член Хонджуна, и стоны омеги сразу зазвенели ярче. Несколько движений — и белая горячая жидкость окрасила его живот. Хонджун обессиленно откинулся назад, дыхание рвалось. Минги, всё ещё дрожа от желания, убрал пальцы и, наклонившись, нежно поцеловал влажные ресницы омеги, стирая слезинку. «Только мягко… только красиво», — повторял он себе как молитву. Он снял с себя последние одежды. Тело горело, твёрдое, налитое кровью, но он всё равно потянулся к тумбочке за смазкой. Разогретая ладонь скользнула по его члену, подготавливая, и он наклонился к омеге, заключая его в долгий, жадный поцелуй. Губы Хонджуна дрожали, но он сам потянулся вперёд, сам открылся — и это окончательно сломало последние преграды Минги. — Минги-я… — выдохнул омега, обвивая его шею. — Пожалуйста… зайди в меня. Эти слова, прошепчённые затуманенным голосом, прозвучали как заклинание. Минги задержал дыхание, вглядываясь в его лицо — такое смелое и такое хрупкое одновременно. Он провёл ладонью по его щеке, ещё раз проверяя, и, когда Хонджун кивнул, начал входить. Медленно, только наполовину. Тело омеги напряглось, выгнулось дугой, пальцы судорожно сжали простыни. Боль полоснула по его лицу, слёзы брызнули на подушки. Минги сам застонал, опуская голову на плечо любимого, едва выдерживая то наслаждение, что охватило его. — Потерпи, Хони… пожалуйста… скажи, если слишком больно… — прошептал он, его голос дрожал. Хонджун стиснул зубы, не в силах говорить, но всё же, сквозь слёзы, притянул его ближе и сам поцеловал, дав понять, что не хочет, чтобы он останавливался. Сон, задержав дыхание, дал Хонджуну время привыкнуть. Его ладони нежно гладили бёдра и поясницу, пока напряжение постепенно отпускало. И только тогда он начал медленно двигаться, осторожными толчками ища то самое место, которое так искусно находил пальцами. Уже с первого движения он угодил прямо в точку, заставив тело омеги выгнуться дугой и встретить его глубже. Жар и узость обожгли его до дрожи, и Минги едва сдержал стон, входя полностью. Казалось, всё вокруг растворилось, остались только горячее тело под ним и бешено колотящиеся сердца. Хонджун выгибался сильнее, хотя глубже проникнуть было уже невозможно, и с каждой волной наслаждения его трясло мелкой дрожью. Казалось, по коже пробегают тысячи искр, вызывая судороги и слёзы, что блестели на его ресницах. Немой стон сорвался с губ, но в нём было больше сладкой боли и жгучего восторга, чем страха. — Джуни… малыш… ты такой узкий… — хриплый голос альфы разнёсся в полумраке, бархатный и низкий. Минги осыпал лицо омеги поцелуями, касаясь губ, скул, влажных ресниц. — Расслабься… просто доверься мне… получай удовольствие… — прошептал он, и в том же ритме начал набирать темп. Его бёдра тяжело и жадно вбивались в хрупкое тело, но каждое движение сопровождалось нежностью его губ на коже Хонджуна. Омега больше не сдерживал себя — стоны превращались в крики наслаждения, дрожь проходила по всему телу, спину выгибало, будто он сам стремился слиться с альфой. Минги менял угол за углом, словно нарочно испытывая, как омега отзовётся. Каждый новый толчок находил всё более чувствительные точки, и тело Хонджуна откликалось мгновенно, срывая из него стон за стоном. Их дыхание смешивалось, губы снова и снова находили друг друга, жадные поцелуи были похожи на глотки воздуха в океане — без них они просто задыхались. Сон не скрывал и собственных чувств: его низкие стоны пробирали омегу до самых костей, отдавались внизу живота, усиливая возбуждение. Он чувствовал, как узость и тепло любимого держат его на грани, и потому протянул руку вниз, обхватывая член Хонджуна, чтобы помочь ему идти в ногу с ним. — Минги… а-а… я не могу… — Хонджун сорвался на крик, впиваясь ногтями в плечи альфы. — Давай вместе, Джуни… — прошептал тот, ускоряясь. Их тела били в одном ритме, звук кожи смешивался с хриплыми стонами и поцелуями. Запах виски и иланг-иланга густо висел в воздухе, будто сам мир пропитался их соединением. Минги чувствовал, как сам приближается к краю, как силы утекают с каждой секундой, и в последний момент сжал ладонь на члене омеги, помогая ему сорваться. Через мгновение Хонджун вскрикнул, выгибаясь, и горячие брызги окрасили его живот и пальцы Минги. Почти одновременно альфа, сдавленно простонав имя любимого, сам кончил глубоко внутри, заливая его теплом. Их тела дрожали, сливаясь в один долгий, истерзанный экстазом миг. Хонджун бессильно откинулся на подушки, губы его дрожали, глаза блестели слезами и неугасшим светом. Минги, тяжело дыша, ещё держал его в объятиях, не в силах отпустить, осыпая нежными поцелуями его влажные щеки и виски. — Ты мой… — выдохнул он хрипло, уткнувшись носом в его шею, жадно вдыхая запах иланг-иланга, смешанный с собственным ароматом виски. И в этой тишине, после бури, было только одно — чувство, что они наконец принадлежали друг другу полностью. Хонджун лежал распластанным на простынях, тяжело дыша, чувствуя, как всё тело ещё дрожит от только что пережитого. Но стоило ему закрыть глаза и позволить себе расслабиться, как сильные руки вновь обвили его, прижимая к горячей груди. Губы Минги скользнули по его шее, оставляя влажные поцелуи, а бёдра — уже знакомым, настойчивым движением — вновь заставили его приоткрыть рот в тихом, удивлённом стоне. — Мингия… — омега слабо попытался возразить, но в голосе больше было мольбы, чем протеста. — Ещё немного… — хрипло прошептал альфа, словно извиняясь, и прижался к нему плотнее. Этой ночью время будто перестало существовать. Каждый раз, когда Хонджун думал, что они исчерпали последние силы, Минги доказывал обратное — в его движениях не было прежней яростной поспешности, но была непреклонная жажда, стремление любить его снова и снова, пока не останется ни капли сомнения, что они принадлежат друг другу. Омега то засыпал в коротких перерывах, то вновь просыпался от того, как жаркое тело альфы требовало близости. Их стоны то стихали до едва слышного дыхания, то вновь наполняли комнату, смешиваясь с запахом виски и иланг-иланга, ставшими плотным, пьянящим облаком. Под утро Хонджун уже не мог различить, где заканчивается сон и где начинается очередной поцелуй. Голос Минги, низкий и охрипший, всё ещё звучал рядом, перемежаясь с признаниями и ласками. — Я никогда не устану тебя хотеть., малыш… — прошептал он, прижимая любимого к себе. Оба были измотаны, будто их тела высосали до последней капли сил, и всё же в груди распирало сладкое, тёплое чувство счастья. Минги с трудом поднялся, преодолел несколько шагов до тумбочки и достал ещё салфетки — точно так же, как делал это пару часов назад. Он прекрасно понимал: у них не хватит ни сил, ни желания идти до ванной. Да и Хонджун, кажется, не был уверен, сможет ли вообще встать после этой бурной ночи. Сон использовал остатки энергии, чтобы осторожно приподнять любимого и укрыть его мягким одеялом. А потом сам скользнул под него, прижимая омегу к себе, как самое дорогое. Хонджун устроился на груди альфы, вдыхая густой, тёплый запах виски, и украдкой посмотрел в сторону больших окон — там уже брезжил первый свет, будто подтверждая: их ночь переросла в новый день, новую жизнь. — Засыпай, малыш… — шепнул Минги, ласково проводя пальцами по волосам мужа. Его голос дрожал от усталости, но в нём звучала бесконечная нежность. — Я тебя безумно люблю. — Я тоже… очень сильно… — хрипло ответил Хонджун, прижимаясь к нему ещё теснее. — Но я боюсь заснуть и проснуться один. Вдруг окажется, что всё это было только сном?.. Минги улыбнулся сквозь усталость и крепче обнял его, будто хотел силой удержать омегу в этой реальности. — Это не сон, Джуни, — прошептал он, целуя его в макушку. — Я никуда не исчезну, обещаю. Как я могу тебя оставить? Ведь теперь ты мой. Только мой… таким, каким ты всегда был. За окном рассвет разгорался всё ярче, а в их комнате воцарялась тишина, полная тепла, запахов и дыхания двух сердец, бьющихся в унисон.

~Only mine~ Продолжение следует