Я такой же как ты хулиган

Яркий свет просачивался сквозь небрежно задёрнутые шторы. Голова раскалывалась, а на столе стояла очередная бутылка виски, в которой ещё оставалась пара глотков. На часах 11, чёрт, он снова проспал – профессор Фридман будет в ярости. Жутко мучила жажда. Парень с лёгкостью прикончил остатки Ламброна и отправил бутылку под кровать, к остальной коллекции. Затем попытался встать, но тут же провалился - в прямом смысле: ноги отказывались держать его тело. Вторая попытка оказалась более удачной, однако, не обошлось без помощи стоящего рядом стула. Кое-как юноша добрался до раковины, вода здесь всегда ледяная, и попытался пригладить взъерошенные светлые кудри. Вряд ли это как-то помогло. Схватив со стула портфель и мятый пиджак, он вышел из комнаты и направился во второй корпус. Солнце безжалостно жгло измученные после бессонной ночи глаза, а на небе, как назло, ни единого облака; парень расстегнул верхние пуговицы рубашки: сентябрьские дни в этом году выдались особенно жаркими. По расписанию сейчас физика – как же он её ненавидел. С оценками и так всё было плохо, не хватало ещё получить очередную двойку за контрольную, тему которой он даже не знал. Так не далеко и до похода в деканат, а затем и звонка от отца. Вот уж чего точно не хотелось – так это объясняться перед отцом, которому в том году еле-еле удалось устроить своего старшего в лучший физико-математический лицей города и который работал с утра до ночи, чтобы оплатить это обучение. Он твердо решил, что сын станет инженером и пойдёт по его стопам. Недолго размышляя, парень свернул влево и решил дождаться звонка в туалете. Бросив сумку на пол, он уселся на широкий подоконник, достал сигарету из верхнего кармана и закурил. Следующая литература – подумал он – единственный предмет, на который он ходил с удовольствием, да и вообще ходил. Ученикам выделялось всего 3 часа литературы в неделю; остальное же время они проводили за изучением механики, термодинамики, теории относительности, занимались исследованиями функций, зубрёжкой непонятных формул и терминов, в прочем, всем тем, что ни сколько не интересовало молодого гуманитария. Он понятия не имел, что делал здесь, среди будущих ученых, физиков, математиков. Он чувствовал себя чужим, лишним и ни с кем не общался; а лучшими его друзьями стали блокнот, ручка и дешевая выпивка. Парень прекрасно знал, что не был рождён для науки, однако, идти против воли отца тоже не мог. Оставался единственный выход – торчать здесь, слушать скучные лекции, жить в душной комнатке в конце коридора и делать заметки, сидя на подоконнике, а по ночам напиваться до потери сознания в ближайшем баре дабы забыться и уйти от реальности хоть на какое-то время. Единственным утешением и единственной радостью были лекции профессора Айхенвальда. Что, что, а их парень никогда не пропускал. В них одних он видел какой-то смысл, только здесь чувствовал себя «в своей тарелке». В классе никто, кроме него, не понимал литературу; поначалу это его расстраивало и как-то смущало, но со временем он привык и был даже рад тому, что никто ему не мешал. Нередко случалось и так, что он вступал в спор с учителем или читал что-нибудь вслух, хотя чаще всего просто слушал, слушал с упоением, с любовью, любовью к искусству и поэзии. Прозвенел звонок, во дворе стали одна за другой мелькать головы учеников, а до окон второго этажа доносились неясные разговоры. Парень затушил сигарету и бросил в сортир. Урок через 15 минут, но в классе ему хотелось быть первым. Перешагивая через две ступеньки, он быстро преодолел еще один пролёт и оказался в коридоре третьего этажа. “Дьявол. Профессор Фридман ещё здесь” – узнать его со спины было нетрудно. Тот стоял у дверей в кабинет и о чём-то разговаривал с Айхенвальдом. Парень шмыгнул в класс, оставшись незамеченным, и уже собирался сесть на своё излюбленное место за последней партой у окна, но оно было занято. Какой-то высокий, широкоплечий брюнет, откинувшись на спинку его стула, покачивался и смотрел в окно. Он был в своих мыслях и видимо не заметил, как кто-то вошёл.