Часть 1
15 февраля 2021 г., 02:08
La nuit de tous les vices Qui s'assouvissent Dans le lit de Paris Cabaret de tous les délires Sur le Pont-au-Change Ce soir j'ai rencontré un ange Qui m'a souri Et qui loin de ma vue a disparu (Luc Plamondon)
И сегодня, как и несколько дней тому назад, успех был оглушительным. Не упругим звоном хлопков — их от скромной аудитории не могло быть много — но закладывающими уши восторженными взглядами. Что венские, что парижские студенты слушали не отрываясь, будто каждое его слово — озвученная им их же собственная мысль. Они все показались ему, близорукому, кареглазыми — так напряжённо темнел каждый устремлённый на него взгляд. Молодой оратор Лев по кличке Перо выходил из зала в компании старшего однопартийца Юлия Мартова. — Прекрасная речь, Лев Давидович, — вёл Юлий Осипович. — И в таком юном возрасте! Все очень довольны Вашей работой. Как только устроитесь на новом месте — приступайте к следующему реферату. Ваши выступления очень полезны для партии… Лев без лукавства благодарен и горд, что старшие социал-демократы увидели в нём огонь, вытащили из ссылки, вовлекли в партийную работу. Нет ничего ценнее осознания, что он их не разочаровал, но с заносчивым своим самолюбием он тоже сделать ничего не может. Успех выступлений кружит Льву голову, расправляя плечи и изгибая рот в самодовольной улыбке. Ступни еле касаются пола. Его юношей называют, а, между тем, как народ слушает, что он говорит! Это ощущение пьянит, усугублённое прижаривающими сквозь окна коридора золотистыми лучами. — Жаль, что я не смог послушать Вас в Вене. Глава профсоюза написал мне, что Ваша речь его впечатлила, — продолжал Мартов. При этих словах, к удовлетворённому тщеславию Льва вдруг примешалось ещё одно чувство. Воспоминания о венском выступлении принесли образ случайно встреченной в поезде гувернантки, оказавшейся на диво осведомлённой в вопросах кратковременной любви. Память наскоро перебирает бесстыжие мгновенья этого знакомства, и улыбка на губах Льва обращается из гордой в чувственную. Мартов замечает перемену моментально. — Чему Вы так улыбаетесь? — Пустое, — отвечает Лев, — не обращайте внимание. Девяносто девять сотых его существа занимала революция. Но одна сотая, отведённая им под никуда не девающуюся, неизбежную для молодого возраста плотскую страсть, сквозила сейчас в его серо-голубых глазах. Взгляд, вопреки словам, будто кричал: «Спроси! Спроси меня!» В обычное время Мартова бы смутила, если не сказать разозлила, эта неуместная улыбка. Но Перо показал себя так хорошо, что снисходительность к нему как-то включилась сама собой. Довольно скованный в вопросах личных, Юлий Осипович, всё же, спросил: — В Вене было что-то ещё? Приятное знакомство? — Более чем, — проговорил Лев. Он секунду колебался между желанием революционера не опускаться до пошлости и желанием мужчины похвастать победой. Поразив его самого, победило второе. Наклонившись к уху Мартова, он что-то зашептал. Старший социал-демократ слушал, чувствуя, как, вытягивая его лицо, ползут вверх брови. — Она Вам… Что? Искренне впечатлённый ораторским талантом молодого товарища минуту назад, Юлий теперь застыл на месте, поражаясь его беззастенчивому выпаду. Они и приятелями не были, а тут вдруг такие откровения… Было здесь кое-что ещё, в чём Мартов себе бы уж точно не сознался. Юлию, с его, пожалуй, более миловидным, чем у Льва, семитской красоты лицом, куда лучше одетому, но хромому и сутулому, не очень приятно было слышать, что какой-то едва вылупившийся, пусть и талантливый, выскочка ощутимо обошёл его не только в красноречии. Он уже чуть было не обнаружил свою слабость досадой на лице, как вдруг отвратительная догадка ударила его чёрной молнией и мгновенно обратила шок в гнев. Понизив голос, Юлий обрушился на Льва шквалом негодования: — Не могу поверить, что Вы спустили доверенные партией средства на проститутку! Лев сначала даже не понял слов Мартова, но в следующую секунду сознание смекнуло, в чём суть, и он только усилием воли не расхохотался, выдав себя лишь незадушенной улыбкой. Он уважал Юлия Осиповича, успел уже пожалеть о своих словах, но что это за обвинение? Тот всерьёз думает, что ещё даже не член редакции Перо растратил бы деньги на девок? А, может быть, Мартов просто ревнует? От этой мысли Льву стало так смешно, что он с трудом взял себя в руки. Он признавал авторитет старшего социалиста, но зацепить его теперь хотелось во что бы то ни стало. — Что Вы! — ответил Лев. — Честная, образованная женщина. Гувернантка-диглосс. Юлий Осипович нахмурился ещё сильнее. Гувернанток он недолюбливал с детства, когда его уронила неуклюжая мадемуазель Дюран. Нога срослась неправильно — и он хромает по сей день. Лев, между тем, добавил, демонстрируя кошелёк: — Как видите, деньги целы. Некоторым женщины дарят удовольствие просто так. Не верящий своим ушам Мартов замотал головой. — Вы врёте! Четная женщина никогда бы не сделала то, о чём Вы мне сказали… Лев не был идиотом и умом понимал, что отношения с Мартовым портить не стоит. Но черти плотно взялись за его мозг, и с насмешливых уст сорвалось: — Юлий Осипович, зависть — грех. От этой наглости Мартов так растерялся, что смог лишь бросить с уязвлённой холодностью: — Я неверующий. — Разумеется. Мы все неверующие, — ответил Лев, бессильный убрать с лица улыбку. — Особенно когда речь заходит о зависти. Он торопливо зашагал вперёд, чтобы не сболтнуть чего-то ещё, но губы продолжали смеяться ещё долго. Он не услышал, как Мартов процедил ему в спину: «Вот урод!»***
Возясь с дребезжащими ключами от своей новой парижской квартиры, Лев сначала не расслышал шаги на ступеньках. Когда же обернулся, девушка уже почти скрылась в витке лестничного пролёта. Он лишь на мгновение или два соприкоснулся взглядами с куда-то торопившейся, но неизбежно задержавшей глаза на новом жильце соседкой. На стыке двух маршей было, как водится, окно. Выходящее на запад, сейчас, июльским вечером, оно горело сплошной золотой стеной, и эту картину — с изяществом замершую на миг невысокую фигуру, любопытно настороженные глаза и страстное девичье лицо с заметным у людей исключительно в таком преломлении света пушком — Лев вобрал глубоко всем нутром и задышал снова лишь когда внизу тяжело хлопнула дверь подъезда. Полчаса спустя, оставив доклад и напряжение по новому адресу 4 Rue Lavando, сменив рубашку на ещё более свежую и подмигнув своему щеголеватому отражению в потёртом зеркале, оратор отправился искать фонтан Шатле. По словам студентов, пригласивших его после так понравившегося им выступления на прогулку, тот был совсем рядом, но Лев, памятуя лабиринты Лондона, нервничал, как бы его топографический кретинизм не испортил блистательное первое впечатление. К счастью, он смог свободно выдохнуть уже через десять минут, когда, щурясь, рассмотрел махавшие ему фигуры. Около десятка студентов, всё больше из «русской колонии», густо населявшей квартал, обступили Льва со всех сторон и потащили его воодушевлением юности по парижским улицам, растягиваясь на более широких и вновь сплачиваясь на тесных. Перемежая восторженные комплименты его докладу с комментариями о том, что здесь дешёвые обеды, а вон там можно табаку купить, толпа вывела его на набережную. Солнце стекало уступами от белесого неба по обращённым в камень парижским столетиям прямо в Сену, жгло немилосердно затылок, заставляло ненавидеть костюм. И здесь, на залитой светом набережной, он снова увидел её. Та самая девушка, что лишь мельком взглянула на него на лестнице, шла навстречу приветствующей её толпе. — Ну, теперь все в сборе, — сказал один из студентов, представляя её Льву. — Наталья Ивановна Седова, рекомендую… Она протянула руку в ажурной перчатке и улыбнулась то ли неловко, то ли насмешливо, когда он пожал её. Ах ты чёрт, видимо, нужно было поцеловать. Она, небось, к такому обращению привыкла. Но в семье старшего кузена Мони Шпенцера его изысканным манерам не учили — заботились лишь об образовании. Да и хватит потакать этим мещанским ужимкам. Лев мысленно одёрнул себя, не понимая, почему вдруг смутился, и уже смотрел на неё как ни в чём ни бывало. — Что же это ты, Наташа, и доклад нашего нового товарища пропустила, и на прогулку с нами сразу не пошла? Нехорошо… — шутливо журил девушку студент. Наталья с чуть виноватой улыбкой пожала плечами. — Увы, не я составляю расписание экзаменов в университете и график работы сапожной мастерской. Лев, не совсем понимающий, что происходит, переспросил: — Вы хотели прийти на моё выступление? Вы тоже из социал-демократического кружка? Студенты добродушно рассмеялись. — «Тоже»? Лев Давидович, Наталья Ивановна сотрудничает с «Искрой». Это ведь она Вам квартиру нашла. При этих словах девушка покраснела и проговорила, чуть заметно кусая губы от досады: — Она совсем плохая, правда? Простите. Я говорила Екатерине Михайловне, что надо поискать ещё, что эта — совсем как тюремная камера, хоть и в моём доме, но она настояла, чтобы я договорилась… Картина в голове Льва наконец сложилась. Её не было в зале, ключи ему передал Мартов — сдавала экзамен. Промелькнула на лестнице, но не заговорила, хотя точно знала, что это тот сбежавший из ссылки новый «искровец» — спешила к сапожнику… Или смутилась?.. Или разочаровалась? Так или иначе, новая соседка оказалась той самой спасительницей, подыскавшей ему крышу над головой, и лицо Льва озарилось искренней благодарностью. — Что Вы! Квартира замечательная. Я не знаю даже, как Вас благодарить. Поверьте, тюремные камеры выглядят совсем иначе. Вы этого, конечно, не знаете… — Лев сделал паузу и, посмотрев Наталье прямо в глаза, почему-то вдруг добавил: — И я обещаю, что никогда не узнаете. Последние слова прозвучали несколько странно, но, видя, что новый сосед с густой шапкой тёмных кудрей и въедливыми глазами не только не обижен, но даже признателен, девушка снова заулыбалась. — Не хочу вас прерывать, — обратился к ним студент, — но разговор можно продолжить и на ходу. Солнце печёт. Идёмте! Вся колонна двинулась дальше, забрасывая Льва вопросами. Он шёл, щурясь от солнца, почти как в Одессе, и от подпитываемого тщеславия, почти как нигде прежде, непринуждённо, свободно, как будто и не было никогда тягучих месяцев ожидания приговора в сводящей с ума одиночке, долгого пути в Иркутскую губернию, двух лет нищеты и унижений в Сибири… Она шла впереди всех, порядком обогнав млеющую на солнце ватагу дискутирующих интеллектуалов, и уже была на мосту О Шанж. Подтянувшиеся Лев и студенты, последовав её примеру, облокотились о перила, разглядывая весело бегущие по Сене лодки. Затем их привлёк шум. На узкой площадке, которую образовывал выступ опоры моста, у их ног по другую сторону перил, сидели мальчишки-рыбаки. Завидев десяток праздных молодых господ, те решили попытать счастья и стали выкрикивать просьбы угостить папиросами. Социалисты с радостью бросили рыбакам несколько штук, но все они, как назло, плюхнулись в Сену. Студенты, виновато улыбаясь, развели руками. Рыбаки разочарованно скривились. — Так дело не пойдёт, — проговорила Наталья. — Дайте-ка сюда ещё несколько штук. — Зачем? — настороженно спросили мужчины. — Дайте! — твёрдо повторила она. Несколько человек с сомнением на лице протянуло ей по папиросе и, прежде чем кто-либо успел сообразить, Наталья уже стояла на перилах моста. Мужчины ахнули. Первым порывом было броситься к ней и снять безумицу с края пропасти, но она жестом приказала им стоять. Следующие десять мучительных секунд, тикающие в висках стылым ужасом, никто из товарищей Натальи не смел пошевельнуться, боясь нарушить её равновесие одним лишним вздохом. Оцепеневший Лев заворожённо смотрел, как эта миниатюрная девушка на своих свежеподбитых высоченных каблуках преспокойно наклоняется к рыбакам, протягивает им папиросы, о чём-то с ними смеётся и, бесстрашно выпрямившись, легко спрыгивает обратно на мост. Pont au Changе огласился аплодисментами всех невольных свидетелей опасной для жизни выходки Седовой. Она же вернулась к своим как ни в чём не бывало, с такой непринуждённой улыбкой, будто ходить по краю моста так же безопасно, как писать акварелью. Социалистическая колонна медленно двинулась дальше. Никто не решался заговорить. Лев, не куривший регулярно, понял, что сейчас это просто необходимо. Он поравнялся с ней, и она ясно увидела застывший на его лице шок. — Вы… Вы такая смелая… Это невероятно! — выпустив дым, с трудом проговорил он. — Вы меня переоцениваете. Мне это ничего не стоило, потому что я, невесть почему, от природы высоты не боюсь. Так что это не пример храбрости. Наталья повернулась к нему с хитрым прищуром: — А Вы боитесь? Лев сделал ещё одну нервную затяжку и ответил: — Боюсь. За Вас. Она промолчала, но улыбку и тронувший скулы румянец скрыть не смогла.***
В дверь постучали — и раздосадованный, что его прервали на середине удачной фразы, Лев рывком распахнул её, готовясь выплюнуть в посетителя всю скопившуюся за несколько дней злость. Но желчь мгновенно осела, когда он увидел, кто на пороге. — Наташа… Приятный сюрприз. Спасибо ещё раз за квартиру. Здесь так хорошо работается… Лев никогда не страдал от неуверенности в себе — с семнадцати лет он, зажигая публику, говорил что думал. Его нельзя было упрекнуть и в отсутствии опыта — родившийся лишь на два года раньше Наташи, он, переживший к двадцати трём тюрьмы, ссылку, женитьбу, рождение дочерей и побег, казалось, был старше её, изучающей в Париже искусство утончённой барышни, на все десять. И, всё же, когда она появлялась рядом — то на лестничной клетке, то в булочной через дорогу — всё его богатое красноречие высыпалось будто сквозь решето, и он не замечал, как губы сами расплывались в улыбке. — Я потому и пришла. Лев, сегодня воскресенье. Хватит сидеть над рефератом. Ты что, только ради популяризации марксистского учения в Париж переехал? Лев ответил совершенно серьёзно: — Да. Она тихонько рассмеялась. — Знаю, знаю, не сердись. Ты же знаешь, как я сама люблю слушать твои выступления. Но ты в столице мирового искусства, а сам сидишь в четырёх стенах над статьями, выходя только прочитать доклад. — За этим меня партия сюда и прислала. — Уверена, партия не будет возражать, если ты одно воскресенье посвятишь знакомству с культурным Парижем… Идём! Я приглашаю. Лев не кривил душой: перерабатывать в доклад очередную статью о состоянии рабочего класса в Англии ему было куда интереснее, чем шататься без дела по помпезно вздутому, самодовольному Парижу. Но Наташа пришла к нему сама, мягким голосом приглашает с собой, поводит в нетерпении хрупкими плечами. Он сам не великан, а мог бы, обняв, ей преспокойно подбородок на макушку положить. Это же надо: такая маленькая и такая настойчивая. Придётся идти… Ладно, Лёва, ты убеждать хорошо умеешь, но себе-то хоть не ври: ты бы уже точно так же натягивал пиджак и шляпу, даже если бы Седова позвала тебя в полночь раскапывать могилы. Они шли по воскресному Парижу — модно одетые русские социалисты. Седова, довольная, что вытащила наконец на свет божий корпевшего неделю над рефератами соседа, увлечённо комментировала виденное: — Это мост Нотр Дам, названный в честь одноимённого собора на острове Ситэ. Гляди, башни видны уже отсюда! До чего величественное здание! Его строили более сотни лет, закончили в 1345, а оно и по сей день стоит… — Как и обдирающая французских крестьян католическая церковь. Наташа снисходительно улыбнулась и продолжила: — Следующим нашим пунктом будет Пантеон. Там похоронены многие выдающиеся личности, в том числе Виктор Гюго… — А вот это хороший писатель. Ему не было плевать на страдания угнетённых слоёв населения. Я эпиграф к «Отверженным» наизусть знаю: «До тех пор, пока не будут разрешены три основные проблемы нашего века: угнетение мужчины, принадлежащего к классу пролетариата, падение женщины по причине голода, увядание ребёнка вследствие мрака невежества; книги, подобные этой, будут, пожалуй, небесполезны.» — Ну хоть здесь я угадала, — засмеялась Наташа. — Отдадим заслуженные почести старику Гюго — и отправимся в Люксембургский сад. Там сейчас вся парижская публика от зноя прячется… — Вся не работавшая шесть дней по двенадцать часов публика. Наташа с грустной улыбкой покачала головой. — Лёва, ты невыносим!.. Тебе со мной скучно? Он нахмурился, будто она сказала какой-то откровенный вздор, и совершенно серьёзно проговорил: — Мне с Парижем скучно, а с тобой — нет. На её лице появилось какое-то странное выражение. Было заметно, что такое бесцеремонное отрицание Парижа её, искусствоведа, ранит, но его последние слова вызывают смущённую, довольную улыбку. Он резко остановился и взял её за руки. — Ната, с тобой я бы и на кладбище пошёл. Она, зардевшаяся было от его внезапного порыва, расхохоталась. — Так мы туда и направляемся. Следующий пункт — кладбище Монпарнас. Сколько они простояли под зудящим солнцем на могиле бесполезного декадента Бодлера — Лев не знал. Смотрел только на задумчиво шевелящую ртом, явно читающую про себя что-то из этих мрачных стихов Наташу и думал лишь о её губах. Жена Саша осталась с девочками так невообразимо далеко и поэтому он теперь засматривается на другие тела? Нет, не то. Вспыхнув недавно трёхдневной страстью к случайной попутчице, он не хотел наблюдать за движением губ той, не желал оставаться рядом лишнюю минуту. Значит, здесь не похоть. Сердце кольнуло. Есть подозрение… Они неторопливо возвращались обратной дорогой, и теперь Лев ясно понимал, что ни с кем, кроме Наташи, не убил бы почти целый день, за который можно было закончить главу, на бессмысленный осмотр достопримечательностей… И если эта прогулка — цена за возможность слышать в глухой тишине кладбища её дыхание, он готов заплатить сверху. Ему попросту было так хорошо, так легко рядом с ней. Шёл бы и шёл так, хоть по Парижу, хоть по Яновке… Минут через пятнадцать, на улице Ле Гоф, догадка укрепилась. Когда же, спустя полчаса, они перешли мост О Шанж и оказались в квартале от своего дома, Лев знал уже точно: он был влюблён. — И, всё же, не могу поверить, что тебе совершенно не понравился Париж, — говорила Наташа, пока они поднимались по лестнице своего подъезда. — Да почему же? Нормальный город, похож на Одессу. Только Одесса лучше. Она рассмеялась так искренне, что его сердце замерло от восторга. — Надеюсь, ты хоть что-то из моей экскурсии запомнил. А то зайдёт вдруг, к примеру, с кем-то разговор о современном искусстве… Что ты будешь делать? Лев ответил невозмутимо: — У тебя спрошу. Она польщённо улыбнулась. — Но это только если я буду рядом. Они остановились у его двери, этажом ниже её квартиры, и он, пристально глядя ей в глаза, с искренним недоумением спросил: — А ты, разве, не всегда будешь рядом?***
Дни сорвались с цепи, мельтешили на его страницах свежими буквами марксистского огня. Лев и Наталья бегали друг к другу за сахаром и чаем, заносили друг другу почту, занимали друг другу место в кофейне. Она спускалась к нему помочь с французским, он поднимался к ней переставить что-то тяжёлое. По ночам они лежали у одной и той же стены, разделённые её полом-его потолком. Теперь, с окончанием учёбы, она не пропускала ни единого его выступления и с каждым разом всё более откровенно смотрела на него во все глаза, поражаясь, как его пламенное воодушевление, искренняя вера в свои идеалы, передаётся всем, будто ток, делает его острое лицо по-настоящему красивым. А он с каждой встречей, которых в день приходилось две и больше, всё сильнее терял голову от этой пленительной смеси нежности и смелости в её чертах. В Верхоленске у Льва остались жена и дочери. Хотя Саша больше всех ратовала за его побег, убеждая, что так надо для дела, а они уж как-нибудь справятся, в его снах она, со жмущимися к её коленям едва научившимися ходить Зиной и Ниной, смотрела на него всегда до рези в сердце укоризненно. Наташа знала, как и все вокруг, что у нового товарища есть семья, и не строила иллюзий. Просто быть рядом, хвалить удачные обороты, чинить разошедшийся шов на рукаве было сладко и приятно. И Лев не мог ничего с собой поделать, когда она смотрела на него ласкающим, несудящим, совсем не Сашиным взглядом. В один из дней, спустя где-то месяц после его появления в Париже, Наташа, машинально рассматривавшая комнату Льва, пока тот торопливо дописывал очередную заметку, чтобы дать ей потом на вычитку, спросила: — Лёва, а как ты тут спишь? — В смысле? — Я только сейчас обратила внимание, что у тебя занавесок нет. — Да? Он оторвался от текста и взглянул на окно. — Что ж, и вправду нет, — он с улыбкой пожал плечами. — Что с того? — Неужели тебе не мешает свет фонарей? — Наташа, поверь, мне доводилось спать в таких местах, что отсутствие занавесок беспокоило меня в последнюю очередь. Она замолчала, задумавшись, а затем выпалила: — Решено! Я пошью тебе шторы! — Что? Зачем? Не надо! — Не обсуждается. Здоровый сон бывает только в полной темноте. Вон и крючки от предыдущего жильца остались… Надо только колечки пришить… Будет просто. — Ната, — его хищные черты смягчились, смущаясь от её заботы, — ну какие шторы?.. Спасибо тебе! И спустя несколько дней она действительно появилась на его пороге с перекинутыми через плечо занавесками, раза в два, думается, длиннее, чем она сама. На дворе стояла уже почти ночь, по-августовски нежаркая. Лев недавно закончил работу и теперь, разминая затёкшую шею, прохаживался по комнате, намереваясь в скорости лечь спать. Не смущаясь, деловито она прошагала прямо к его окну. — Я тебя надолго не займу. Повешу шторы — и уйду. А ты хоть выспишься, наконец, по-человечески. — Ната, ну не стоило, ну правда… Давай я хоть сам повешу! Она, уже стоящая на подоконнике, окинула его снисходительны взглядом. — Лёва, при всём уважении… Здесь терпение нужно, а этой черты я у тебя не наблюдала. Он сдался, зная непоколебимую твёрдость принятых ею решений. Подошёл только сзади, дабы подстраховать, хоть и знал, что не боящаяся высоты Наташа точно не оступится. Она бесстрашная, но такая маленькая… Так хочется её беречь. Весь мир хочется разрушить, а её — беречь. Она терпеливо цепляла на деревянные крючки кольцо за кольцом, сосредоточившись на процессе, ни единым словом не выдавая ноющую боль в затёкших руках. Он смотрел на неё не отрываясь и чувствовал, что уже давно влюблённый его взгляд превращается в жаждущий. Глаза скользили по её фигуре, невысокой, но на диво складной, изучали линию спины, задержались на обтянутом юбкой изгибе… Сколько? Сколько ты ещё будешь бороться, убеждать себя, что это излишне? Сколько ещё сможешь держаться, ласкать её только взглядом, не трогать дышащее духами и теплотой тело? Сколько счастья можно упустить, не рискнув однажды прикоснуться?.. Плотно задёрнув свежеповешенные шторы, она опустила наконец натруженные руки и развернулась к нему, с удовольствием ощущая, как кровь возвращается в мышцы. — Ну, теперь мне пора. Всё так же заворожённо, он смотрел теперь на её лицо. Она уже готова была легко спрыгнуть на пол, как тогда с перил на мост, но он вдруг резко шагнул к ней, подхватил под ягодицы и, сняв с подоконника, сжал крепко-крепко. Она чуть не вскрикнула от неожиданности, но, под его смотрящим впервые не сверху вниз чувственным взглядом, трепеща, замолчала. — Скажи, — настойчивым шёпотом проговорил он, — неужели тебе не лень сейчас подниматься целых два лестничных марша? Разум ещё едва различимо гудел, что не надо, но, чувствуя себя настолько желанной, она не могла устоять. Отвечая на его жаркий взгляд своим податливым, она прошептала: — Ты даже не представляешь насколько… Он набросился на её губы, как ошалелый, целуя горячо и жадно, спускаясь порывисто к шее, стискивая чуть не до боли. Он оторвался на миг, чтобы перевести дыхание, поставил её на пол и с минуту просто любовался ею. Эти мягкие губы, шелестевшие строчки Бодлера, сделавшиеся теперь от его поцелуев из нежно-розовых алыми… Эти губы, что сводили его с ума с той самой прогулки… Целовал бы их и целовал, не давая ей и секунды вдохнуть… Он прижался к ним снова горящими устами, слепыми от страсти руками ища застёжку воротника. Они с яростью принялись за её одежду, почти по-звериному злясь, когда не поддавались очередная пуговица, очередной крючок, заставляя их на миг разрывать ненасытные поцелуи. Гори она в аду, эта чёртова мода! Корсет, юбки, чулки — все эти нежных оттенков атрибуты приличной девушки — были ей сейчас так же ненавистны, как и ему. Наконец, скользнув по её юному телу, упала к ногам сорочка — и она впервые предстала перед ним обнажённой, жаждущая и смущённая, машинально прикрываясь руками. Он быстро разделался со своей одеждой и подступил к ней вплотную, отводя её руки, прижимая всем телом к себе. В комнате горела только керосинка, но её света оказалось достаточно, чтобы они рассмотрели отражения своих переплетённых в объятиях тел в старом зеркале. До чего разные: она хрупкая, он широкоплечий; её светлые волосы мягко спадают, его тёмные кудри упруго топорщатся; её взгляд глубокий и нежный, его глаза ухмыляются хищно; её профиль изящный, как у куклы, его — надменно ястребиный; её кожа светится безупречной гладкой белизной, его грудь покрыта густым волосом. Нимфа и сатир. И как прекрасно это дохристианской красоты видение льнущих друг к другу тел! Он был больше не в силах просто её обнимать. Горя от желания, он вновь подхватил её и понёс к кровати. Он опустил её на постель, не переставая целовать, проскользил рукой по груди и хотел уже было лечь сверху, но она вдруг ловко вывернулась из-под него, мягко толкнула его на спину и села верхом. — Ты что удумала, Ната? — проговорил он, поглаживая обнявшие его с двух сторон её бёдра. Наташа не была куртизанкой, но кое-чему парижская жизнь девушку прогрессивных нравов научила. Что хорошо для неё — она знала. — «Всадницей быть — невеличке к лицу, а рослой — нисколько: Гектор не был конём для Андромахи своей», — продекламировала она шёпотом, лукаво улыбаясь, и села на его давно вставший, налившийся кровью член. Он протяжно выдохнул, впервые ощущая себя внутри неё, такой сладкой, такой любимой, и ответил, чуть улыбаясь: — Ох уж это твоё классическое образование… Она задвигалась на нём, и он, неистово влюблённый, с силой сжал её ягодицы, чувствуя, как закатываются глаза. Она насаживалась на него, ощущая, как с каждой секундой становится всё более мокрой, опускаясь всё ниже, всё глубже впуская его в себя. Он шалел от любви, от её горячего тела поверх его, от её влажного лона. В одури страсти, он приподнялся к ней и припал ртом к упругой груди, крепко прижимая Наташу к себе за талию, заставляя её запрокинуть голову и сдавленно застонать. Не в силах больше сдерживать себя, давать ей верховодить, Лев снова откинулся на спину, увлекая её за собой, и, сжимая её нежные плечи в крепких объятиях, стал иметь её сам с неутолимым жаром. — Ната, Ната… — только и мог выдыхать он. Он был так глубоко, стонал так прерывисто, его член ощущался настолько твёрдым, что развязка могла наступить в любой миг. Она сама была близка, но рисковать было нельзя. Никто не знает, куда их заведёт эта внезапная, сбившая с ног страсть. — Ната, милая, как хорошо… Как же хорошо… Я сейчас кончу! Она соскользнула с него в последний миг — и его горячее семя стекло по члену липким грехом. Он шумно выдохнул, млея от неописуемого наслаждения, привлёк к себе за затылок, поцеловал с обожающей нежностью. — Милая, как это было сладко… Ты тоже успела? Она чуть замялась. — Нет… Но это не важно. У женщин это не всегда случается. Мне тоже было хорошо. Он посмотрел ей в глаза внимательно и чётко произнёс: — Как это «не важно»? Мы здесь, в том числе, за равенство полов выступаем. Ты думаешь, я, революционер, буду только получать от женщины удовольствие, точно какой-то буржуазный мракобес? Она хохотнула. — Мне нравится этот подход к равенству. Выпрямившись вновь на нём верхом, она, хитро усмехаясь, добавила с лёгким вызовом: — Что же ты будешь делать? — Посмотрим… Лаская её бёдра, не сводя с неё глаз, он что-то мысленно прикидывал пару секунд: «Что если?.. Она такая маленькая, лёгкая… Должно быть удобно.» — Иди сюда! Он приподнял её и подтянул к своей голове, заставляя развести колени прямо над его лицом. Она чуть задрожала, смутившись, совсем беззащитная в этой поистине бессовестной наготе. Но он не дал ей долго думать о том, как недостойно она выглядит. Крепко прижав к своим плечам её бёдра, он потянулся к её лону кончиком языка. Она вздрогнула — такой чувствительной была её разгорячённая, но ещё не нашедшая выхода страсти плоть. Он уверенно прошёлся языком по её губам, тёплым и трепетным, умопомрачительно пахнущим её возбуждением, их минуту назад разомкнувшимся соитием. Она тихо застонала, и он погрузил в неё язык чуть глубже. Нахально и голодно, сам прикрыв глаза от упоения, он принялся лизать её у самого входа в жаркое лоно, то проходясь широкими мазками, то дразняще теребя лишь кончиком. Она вся сжалась от сладко саднящего напряжения, с тем только чтобы в следующий миг полностью расслабиться и, очертя голову, отдаться на волю его рта. Он продолжал, неутомимо мучая сладким раздражением её плоть, она ощущала, что вот-вот кончит. Опираясь одной рукой о стоящую перед ней стену в выгоревших обоях, чувствуя, как накалилось всё тело, как помутняется разум, она шептала ему срывающимся голосом: — Не останавливайся… Только не останавливайся! И он не переставал терзать её ласками, даже когда она застонала неприлично громко, подбрасывая сплетен соседям, пока она, плача от избытка наслаждения, не взмолилась её отпустить. Лев всегда просыпался рано, но уснувшей вчера на его плече Наташи, на удивление, в его объятьях уже не было. Окончательно очнувшись и надев пенсне, он разглядел наконец её очертания за новой шторой. — Ната, ты что там делаешь? Иди ко мне! Она медленно вышла из-за занавески в одной рубашке, задумчиво мрачная, неосознанно для себя кусая ноготь. Она медленно опустилась на стул и — Лев готов был поклясться — будто сделалась в один миг на десять лет старше. — Наташа, что с тобой? Она потупилась, глядя даже не в пол, а куда-то мимо этой действительности. Груз вины ноюще давил ей на плечи. — Лёва, это неправильно. У тебя жена, девочки… Он пододвинул второй стул, сел напротив неё так же ссутулившись, взял холодную ладонь в обе свои. Он выждал, когда она встретится с ним взглядом и, пристально следя чтобы она впитала каждое его слово, ответил: — Что неправильно? Что я люблю тебя?
