Часть 2
23 февраля 2021 г., 02:02
S'il vous plaît, madame, в мой экипаж – Там я возьму Вас на абордаж. («Агата Кристи»)
Даже если бы Саша каким-то непостижимым образом оказалась сейчас здесь и получила от раввина разводное письмо, даже если бы паспорт Льва не был липовым, и даже если бы они не считали церковный брак жалким атавизмом, ему, номинально иудею, обвенчаться с Наташей, номинально православной, никто бы, всё равно, не дал. Влюблённые соседи, выбрав день посвободнее, просто принарядились, позвали прогуляться присутствовавших в Париже приятелей и однопартийцев и объявили себя мужем и женой. Наташа держала в руках белые цветы, непомерную роскошь для студентки и революционера (вот зачем Лёва несколько ночей какой-то ненужный редакции перевод делал), и смущённо улыбалась от неприлично избыточного счастья. Лев разливал поздравлявшим их, застигнутым врасплох такой новостью товарищам шампанское (и на что они будут теперь следующую неделю жить?) с совсем нехарактерным для него благодушием — этот день преобразил даже его, нетерпимого и презирающего условности. Вслед за тем небогатый скарб из одной квартиры, промучившись всего два пролёта, перетащили в другую — и Лев с Натальей зажили ячейкой индустриального общества, как им нравилось думать, и истинной любовью, как было на самом деле. Наташа, вопреки смутным опасением Льва, вовсе не хандрила от невозможности жить «как люди». Современная и прогрессивная, она даже гордилась, что обошлась без попов и фаты и живёт, отсталому обществу на зависть, «во грехе», зато с любимым. Лев был полностью счастлив. С одинаковым жаром он работал над речами днём и имел жену ночами. Бессовестные молодожёны досаждали соседям стуком изголовья о стену и откровенными стонами и были только рады изменившемуся тону сплетен: теперь подъезд шушукался исключительно о невенчанных дикарях, тогда как пару недель назад у кого-то возникло подозрение, что в доме завелись опасные социалисты. Родители Наташи, уберёгшие её от ареста за участие в марксистском кружке, отправив учиться в Европу, всё ещё присылали бедовой неразлюбленной дочери немного карманных денег. Лев, давно отказавшийся от помощи семьи ради своих взглядов, писал, редактировал и переводил сколько мог. Сложенных совместных доходов им всегда хватало в обрез, к концу месяца они часто хлебали пустой чай, но на бытовые трудности отвечали жизни иронией и только сильнее стискивали друг друга в оберегающих объятиях. Оба упрямые, они часто спорили, но никогда не ссорились. Лев был раздражительным, несдержанным, дерзким. Не соглашаясь с оппонентом, ел его до конца. Наташу, пожалуй, единственную, кому не доставалось его яда, сначала расстраивала эта резкость, но, спустя короткое время, она поняла, что другим бы его и не любила. Лев был поглощён мечтами о грядущей революции и часто не отрывался от статей целый день, игнорируя приносимый чай и вопросы. Наташа, сначала задетая, и здесь вынуждена была себе признаться, что именно этой преданностью идее он её и влечёт. Бывало, она рассматривала своего сосредоточенного на тексте густогривого Льва, и её губы трогала тонкая, полная нежности улыбка. В абстрактных мечтах об идеале её мужчина был не таким. Но теперь, когда Лев записывал свои мысли в метре от неё, делил с ней воздух, полхлеба, шутки и постель, она бы и тысячной в нём не поменяла. Именно за этот язвительный ум, за эту линию подбородка, за этот обращающийся к вечеру из полемического в любовный огонь, за этот проедающий до дыр взгляд она готова умереть. В один из дней Лев, сходивший на почту, вернулся с телеграммой. — На будущей неделе Старик Ильич приезжает в Париж, всех собирает. Будет выступать с серией речей. Возможно, решится, наконец, их дурацкое противостояние с Мартовым. Наташа подошла к нему, хмурясь. — Неплохо бы. Мне не нравится, Лёва, что они используют тебя как разменную монету. Нечётное количество голосов для редколлегии, конечно хорошо, но теперь каждая сторона начнёт тянуть тебя на себя и делать во всём виноватым. Лев обвил руками её талию. Невозможно устоять, когда она, такая миниатюрная, рвётся его защищать. — Ната, я ценю твоё желание помочь, но, поверь, я не дам себя в обиду. Да, Плеханов на меня уже, не пойми за что, заочно взъелся, но я всегда найдусь, что ответить. — Я знаю, — ответила она, смягчаясь, ласково проводя ладонями по его груди. — За это и люблю.***
Зал попался пыльный. Всё, что смогла организовать парижская ячейка, — вчерашний поход в оперу через знакомых Седовой да эта давно не используемая по назначению студенческая аудитория. Старик смотрел на вошедшего под руку с женой Льва внимательным прищуром тёмных, недостижимо хитрых глаз, будто высчитывая, сколько в постучавшем в его лондонскую квартиру в пять утра беглеце осталось лояльности. Мартов усиленно изображал безразличие, но, тем самым, ещё больше показывал, что наглую выходку Льва не забыл. Плеханов же, не говоривший даже со Львом лично, но счёвший его врагом лишь за то, что Ильич, по его мнению, решил использовать Перо, дабы потеснить патриархов, не таясь, почти демонстративно, закатил глаза и даже не бросил слова приветствия. Минут пять спустя съехавшиеся со всей Европы члены партии расселись, откашлялись, перестали шелестеть бумагами, и необходимая перед партийными заседаниями суета улеглась. Мартов и Потресов должны были выступать первыми, затем, после небольшого перерыва, — Плеханов и, собственно, Старик. Лев приготовился внимать самым тщательным образом. Но минуты стекали по стрелкам часов, а воодушевления Перо, к своему удивлению, не чувствовал. Сначала им овладели раздражение и злость на себя: неужели в нём до сих пор недостаточно марксиста? Но, спустя непродолжительное время, склонный к анализу и систематизации, он понял, в чём беда. Что Мартов, что Потресов говорили правильные вещи: к тому, как они обрисовывали актуальную ситуацию, как анализировали предпосылки к социалистической революции в том или ином регионе, как легко обращались с марксистской теорией, претензий быть не могло, здесь Льву ещё учиться и учиться… Но то, как они взаимодействовали с аудиторией, неприятно поразило недавнего беглеца. Юлий, умеренный и почти либеральный, растекался словами обволакивающе, чуть ли не нежно, от него клонило в счастливый утопический сон. От Александра, жёсткого и не признающего компромиссов, следовало, казалось бы, ожидать куда более сильного эффекта, но он сам срубал свои аргументы, стоило им только отрасти, и больше ругал, чем побуждал. Перед мысленным взором Льва живо встали картины его собственных выступлений. Он говорил резко, но всегда унижал только режим, а не слушателей, их он всегда превозносил, на личном опыте зная, какое мощное оружие — лесть. При этом, он искренне верил в то, к чему призывал, поэтому неловкость или притворство нельзя было обнаружить ни в одной его черте. Наконец, молодой, по-своему красивый и дерзкий, он куда более ассоциировался у масс с революцией, чем любой другой член партии. Лев горел тем что делал, и это позволяло ему, отложив в сторону тезисы, ничуть не теряя в красноречии, говорить от сердца, заглядывать каждому слушавшему прямо в глаза. А под его холодного цвета взглядом, накаляемом жаром речей, они забывали как дышать. Лев, минуту назад напряжённо сгорбленный, свободно откинулся на спинку скамьи. Нет, они не избавятся от него — он им нужен. У них уже давно есть мозг, сердце и руки, но язык они нашли только сейчас. И другого такого, уж простите, не будет. Да, возможно, он юн и теоретически ещё не безупречно подкован, но, пожалуй, главное для подъёма масс — вдохновлять — здесь умеет только он. Гордость выпятила ему грудь и согнула губы в самодовольной усмешке настолько приятно, что он даже не попытался её подавить. Как сладка, пусть даже только над внимающими его красноречию, власть… Обладать — это о нём. Лев опустил одну руку под стол и сжал колено жены. Вспыхнувшая Наташа вздрогнула, но сумела сохранить лицо, продолжая усиленно смотреть на Потресова. Лёва, уже вынесший двум ораторам неодобрительный вердикт и раззадоренный придуманной им игрой, ещё раз окинул взглядом свою парту: колени упираются в сплошное дерево, под столом ничего не просматривается, приметно быть не должно… Он проскользил настойчивой ладонью по бедру жены вверх, сминая юбку. — Лёва, что ты делаешь? — шепнула ему Наташа, кладя свою руку поверх его и пытаясь остановить. — То, что хочу. И то, чего хочешь ты. Она закусила губу, краснея. — Ну не здесь же. Все ведь заметят. — Заметят что? Вот это? Он просунул насколько мог пальцы между её ног. Эти бесконечные юбки! После революции нужно будет непременно что-то с ними сделать. Не сводя глаз с ораторствующего Потресова, но думая лишь о податливой плоти любимой жены, Лев мягко надавливал ей между бёдер и с упоением отмечал, как она ёрзает, пытаясь остаться незаметной, опьяняя его чувством безраздельной власти. — Лёва, — горячо пролепетала она ему на ухо, — умоляю тебя, остановись! Мне кажется, на нас все уже смотрят. Ты доведёшь меня до греха на глазах у всей партии… Наслаждаясь её мольбами, он хотел помучить её ещё немного, но тут на помощь Наташе пришла сама судьба. Потресов закончил речь, и все в аудитории горячо зааплодировали. Не желавший нажить себе врага ещё и в лице Александра, Лев тоже захлопал в ладоши, освободив на минуту жену и дав ей тоже поблагодарить оратора аплодисментами. Съехавшиеся на встречу социал-демократы поднимались с мест, дабы размять ноги перед следующими часами неизбежного сидения на месте. Встали и Лев с Натальей. — Что ты сделал со мной? — прошептала она, глядя на него одновременно смущённо и блудливо. — Я теперь хочу ещё. Распалил женщину — и бросил. Сердца у тебя нет! Он украдкой сжал её талию, не скрывая проступающего на лице удовлетворения своей властью. — Не бойся, всё в моих руках. Сейчас пятнадцатиминутный перерыв. — Троцкий, Вы куда? — окликнул Льва Старик. — Мы ненадолго, Владимир Ильич. В аудитории было душно. Наташе нужно на воздух. Старик смерил подозрительным взглядом нетерпеливо переминающихся на месте молодожёнов. — Смотрите не опаздывайте. Плеханов обидчивый. Выйдя за дверь, Лев стал лихорадочно искать глазами место поукромнее. Из коридора, почти сразу напротив аудитории, поднималась на верхние этажи лестница. Времени было мало. Долго не раздумывая, он потащил жену за руку вверх по ступенькам. На третьем этаже они остановились, запыхавшись больше от обуревающей их страсти, чем от стремительного бега вверх, потому что дальше пути не было. Открытая лестница невысокого здания старого коллежа заканчивалась здесь, уходя дальше на запертый чердак. В по-воскресному пустом, свободном от студентов крыле было так тихо, что не только их простучавшие по ступенькам каблуки, но даже, казалось, самое дыхание образовывало эхо. С первого этажа, где однопартийцы спорили в перерыве между двумя заседаниями, поднимались отчётливо вверх обрывки фраз. — Вот это акустика… — едва слышно проговорила Наташа. — Я буду тихим, — прошептал ей на ухо муж — и, порывисто целуя, прижал к стене. — А вот за тебя не ручаюсь. — Какой же ты самоуверенный! — За это ты меня и любишь… Он подцепил пальцами непослушную ткань её длинной юбки, стараясь захватить и нижние, и потянул вверх. Она горячо выдохнула, когда его рука легла на её бедро над тонким чулком, скользя к распалённому ещё в зале лону. Он дразня провёл у неё между ног самыми кончиками, оторвался от неё, возбуждённой до краёв, на мучительный миг — и в следующую секунду, облизав свои пальцы, сунул в неё сразу два. Она чуть не вскрикнула от этой грубой ласки, но он вовремя зажал ей рот. Не отрывая взгляд от её век над его ладонью, мучительно сжимающихся от невозможности выкричать доводящее до безумия наслаждение, он настырно имел её намозоленными пером пальцами, с хищной радостью отмечая, как горячо и влажно она им отвечает. — Нравится? — зашептал он ей на ухо. — Нравится?.. Кончи, милая, кончи для меня… Она забилась в его руках, содрогаясь всем почти одетым телом, глотая задушенные стоны. Он освободил её и поднёс свои липкие от её блаженства пальцы к её губам, заставляя облизать. — Почисти меня! Мне ещё тезисы конспектировать… Умница. Приглушённо смеясь, с разрумяненными страстью губами, как любая испытавшая удовольствие женщина, Наташа поправляла чулки и измятые юбки. — Пора возвращаться. Выступление Плеханова вот-вот начнётся. Лев прислушался. Снизу поднимался, легко преодолевая лестничные пролёты, табачный дым и отчётливо звучал раздражённый картавый голос Старика, выгонявшего курцов наружу. — Нет, они ещё в коридоре. Время есть. — Я подумала, что ты захочешь заранее вернуться, дабы не разозлить Плеханова ещё больше… Он скользнул по ней взглядом. До чего же она, всё-таки, наивна. Она и впрямь считает, что он, воспламенившись от зрелища её беспомощности перед его ласками, от тесной неги вокруг его пальцев, не захочет теперь получить своё? Он схватил её за талию, плотно прижал к себе, заставляя почувствовать, как он сам возбуждён, и проговорил: — А я подумал, что ты сейчас такая мокрая, что я смогу засунуть в тебя сразу на всю длину… — Лёва… Она вспыхнула, как бывало каждый раз, когда он начинал говорить с ней так грязно. — Ната, я хочу тебя здесь и сейчас. Неужели ты не хочешь того же? Она сдалась. — Хочу, — прошептала она губами к губам. Лев поколебался пару секунд, воспалённым взглядом окидывая площадку, соображая, как всё лучше провернуть. Что если?.. Он ухватился за перила лестницы, крепко потряс, несколько раз пнул ногой. Намертво вбитые в камень прутья не покачнулись даже на миллиметр. Наташа, разгадавшая его замысел, подошла к нему с хитрейшей за всё время улыбкой. — Лёва, не беспокойся так. Я не боюсь высоты, забыл? С этими словами, она сама перегнулась через перила над уходящим вниз колодцем лестничных маршей, отдавая себя на его волю, возлагая на его алтарь. Дальше думать он не смог. Задрав в который раз злосчастные юбки, расстегнув брюки нетерпеливой рукой, он вошёл в неё сзади, как обещал, сразу до упора, заставив её закусить губу, чтобы только не застонать на весь коллеж. Он любил её, любил преданно и жарко и обладал ею так жёстко именно потому что — он знал — другого она и не хотела. Она была звеном его тела, продолжением его души, он готов был растворяться в ней до конца дней. Такая любящая, чистая и такая влажная, порочная. Туго сжавшее его член сладкое лоно заставляло его чуть не рычать, подавляя собственный голос. Внизу хлопнула дверь. Наташа, отдаваясь любимому и мечтая, чтобы это не кончалось, как бы не устали ноги стоять на самых носочках, перепугалась за мужа. — Лёва, — выдохнула она с трудом, — они все уже там… Уже началось, слышишь?.. — Слышу, — так же тяжело дыша, ответил он. — Лёва, — изнемогала она под его напором, — нужно идти… А то Плеханов тебя возненавидит… — Он и так меня уже ненавидит! — зашипел в ответ Лев, чувствуя, что вот-вот кончит. Углы его губ часто кривились книзу, выражая то надменность, то презрение. Но сейчас, когда он обладал любимой и — через неё — всем миром, рот изогнулся так же от невыносимого наслаждения. Обхватив её спереди за талию, натянув на себя, он зарылся лицом в её растрепавшиеся локоны и вытолкнул в неё всю свою неистовую любовь. Плеханов говорил уже минут пять, когда Троцкий и Седова, стараясь не шуметь, но, разумеется, привлекая всеобщее внимание, проскользнули в зал. Оба привели себя в порядок, но играющий на лицах пламень любви и неизбежные полуулыбки счастливо нагрешивших так просто не сотрёшь. Плеханов, и не ожидавший от невесть где откопанного Ильичом выскочки ничего, кроме неуважения, смерил Перо свойственным только ему убийственно холодным взглядом и продолжил. Незаконные муж и жена сели обратно на свою скамью. Наташа напряглась, но Лев шепнул ей: — Не беда. Главное, что Ильича не пропустили. Мне только он и интересен. Сам Ильич, между тем, обернулся на секунду к Троцкому и, злясь, что тот ещё больше усугубил общий разлад, отчётливо процедил: — Свиньи! Надежда Константиновна, жена Владимира Ильича, тоже повернула голову к молодым. И на её лице — или это Наташе только показалось — мелькнула грустная улыбка, светлая неосуждающая зависть. Надя перевела взгляд на лысый затылок мужа. И когда Володя в последний раз вызывал такой румянец на её щеках?
