О чём молчит твоё сердце?

Нота Соль — сомнение.

Шаг — удар. Ещё один. И вновь удар сердца вторит ритмичным движениям тела. Шлёп — и вода попадает на носки, просачиваясь всё глубже. Мокро, холодно, склизко. Рицка резко останавливается, глотая холодный утренний воздух. Вдох. Ещё. Внутри всё сжимается и содрогается, перехватывает и выкручивает. Голова кружится. То ли от холодного воздуха, что узлом скручивает лёгкие, то ли от того мерзкого слизняка, что обвился вокруг сердца парня. Страх. Сомнение. Неизвестность. Каковы ещё этапы принятия себя нужно пройти, чтобы перестать блуждать в лабиринте собственных чувств? Вновь и вновь касаясь шершавой каменной кладки, раздирая о неё кожу, оставляя на поверхности отметки. Раз за разом натягивая сухожильные путеводные нити. Касаться и улавливать тихий звук её вибрации. Закрывать глаза и видеть боль и печаль на его лице. Как? Как заставить его вновь улыбаться? Как избавиться от всепоглощающей пучины сомнения, что эта улыбка словно мур не прячет зияющую дыру на его сердце. Как переплыть бушующее море страха? Как разогнать сомнение? Как преодолеть неуверенность? Как вновь начать слышать мелодию уверенность? Почувствовать ритм страсти? Соединить всё это в музыку своего сердца? Нота соль — пятая нота моих чувств. Пятая нота моих страхов. Пятая нота моей к тебе любви.

      Утреннее солнце щекочет прохладную кожу, согревая небольшой клочок своим теплом. Рваный вдох и тело округляется, словно пытается догнать это спасительное тепло. Прохладная, металлическая горошинка медленно обрисовывает небольшую выпуклость. Кожа покрывается мелкими пупырышками, каждый волосок вздрагивает в ответ на нежные касания. Горошинка скользнула по складке, обходя по кругу. Сдавленный стон и острые зубы до крови вонзаются в ладонь. — Сколько раз мы это делали, а ты всякий раз дразнишь меня сдерживаясь. — Язык медленно скользнул выше. — Нет, не делай этого. — Голос звучит жалобно, но эта злосчастная горошина всё никак не желает нагреваться, хоть и скользи по разгорячённой коже. — Почему? Ты же любишь, когда я ласкаю твои сосочки своим пирсингом. — От малейшего прикосновения металлической поверхности вздрагивают не только волоски, но и набухают сосочки. Две горошинки жадно трутся друг о друга. Губы мягко обволакивают потемневшую ареолу, посасывая и легонько покусывая. — Всё. Перестань. Прекрати, мне нужно на работу. — Крепкие руки безуспешно толкают крепкие широкие плечи. — Что такое, опять пытаешься от меня сбежать, или. — Последний раз лизнув соблазнительную горошинку, мужчина таки позволил телу послушно скользнуть ниже. — Ты на самом деле хочешь, чтобы я пососал кое-что не менее возбуждённое, но немного ниже.       Зубы сходятся на резинке, подтягивая её вниз. Розовая округлая головка подрагивала от малейшего движения. Лёгкое невесомое движение, и всего капелька белого секрета проступает. Кончик языка слизывает эту капельку, растирая её по тонким губам. — Ум, ещё ничего не сделал, а тут уже всё течёт и сочится. — Губы чуть плотнее сходятся вокруг округлой головки, теперь пирсинг скользит по телу члена. От холодного прикосновения плоть подрагивает в такт лёгкой пульсации, что прокатывает по венке. Длинные пальцы касаются шеи, желая почувствовать, как глубоко головка проходит вглубь горла. — Хару, прикоснись, ты же тоже чувствуешь, как глубоко он проникает. Какая досада, ведь скольких девушек ты мог порадовать, ум. — Прекрати, прекрати говорить эти глупости. — Бармен таки выпутался из рук любовника, вот только зря он так опасно повернулся спиной. Широкая ладонь надавила на спину, придавив тело любимого к кровати. — Я всё ещё не могу поверить. Ты же не жалеешь, что дал мне шанс? Ты же не передумал и не возьмёшь своих слов назад? — Бёдра жадно трутся друг о друга. «А может, ну её — в смысле работу. Кадзи не успокоится, ведёт себя как неко в первые весенние дни». — Харуки поворачивает голову, ловя губами подаренный поцелуй. Но здравая мысль, о необходимости работать поставила всё на свои месте. Ладно, не место мыслям. Их прервал дверной звонок, который истошно вопил, соревнуясь с колотящими ударами о дверное полотно. — Прекрати греметь, опять соседи будут жаловаться на шум. — Проревел Кадзи, швыряя мягким тапкой в дверь. Словно он в состоянии успокоить посетителя либо же повлиять на него, хоть как-то. — Это ты прекрати, создавать шум. — Бармен поправил бельё, устало вздыхая. Он испытывал облегчение и некое разочарование до конца не понимая, что чувствует сильнее. — Не откроешь? — Нет. И ты не иди. Мне надоело, что Мафую приходит, когда ему вздумается. Пусть научиться звонить в начале. — Ворчал барабанщик. Он любил своих хубе, но порой с этими двумя столько проблем. «Дёрнуло же меня свести их. С их характерами, они бы так и ходили вокруг да около». — Кадзи уже хотел было вновь лезть с поцелуями, но его жёстко осадили, так как хозяин квартиры свои тапки уже нашёл и хотел идти открывать дверь. — Нужно открыть, это точно не Мафую, а Уэ. — Но мужчину схватили за запястье, не позволяя увернуться от утренних ласк под предлогом встречи незваного гостя, либо, чего доброго, гостей. — Хару, что насчет пари, если прав я мы выпроваживаем Мафую и продолжаем с того места, где закончили. — Блондин коварно вскинул бровь, он был уверен в собственной победе, так как так рано мог прийти только вокалист. — Если Уэнояма, то я… Уммм. Выполняю любое твоё желание. — Даже так? Но для того чтобы узнать кто там, нужно всё равно открыть дверь. — Хару стоило принять пари в момент его предложения, потому что открывать ничего не нужно было. Соседям всё-таки шум надоел, и они решили сделать замечание. Так что теперь взволнованный Уэнояма орал на все децибелы своей подростковой несдержанности.       Басист нервно хихикнул, он только что упустил шанс загадать желание. А вот его любовник не был так благодушно настроен, у него утром было свободное время. Невзирая, на то, что Харуки его простил, мужчина всё ещё опасался за темп развития их отношений. Да шанс он получил. Да прикладывает все усилия, чтобы этот самый шанс оправдать, но всё ли правильно он делает. Основная проблема их отношений не только то, что Кадзи столько лет сам себя удерживал в… Он даже не может назвать прошлые отношения абьюзивными, ведь это он был виновен в том, что они оба ранили друг друга. Оба настолько боялись потерять друг друга, что ранить, ради того, чтобы удержать стало единственным, что эти двое могли.       Сейчас же всё по-другому, сейчас его творческой душе не нужна боль и для того, чтобы крепче держаться за эту путеводную нить, не нужно ранить того, кого, как оказалось, давно любишь не как друга. Вот только, что делать с этой склизкой медузой, которая плотным комом обволакивает сердце? Как бороться, со страхом, что в один день Хару решит, что всё-таки ошибся и шанс давать было не нужно? — Уэ-чи, ты знаешь который час? Ты чего пришёл так рано? Тебе не нужно в школу или ещё куда там. — Кадзи двумя руками упирался в косяк двери, только бы не позволить этому возбуждённому нечто и другу по группе ввалиться и уж точно окончательно испортить утро. — Мне нужно по-со-ветоваться, Кадзи-саааан. — Конечно, барабанщик и старше, и сильнее, но юность на то и дана, чтобы набивать шишки и быть упрямым. — Вали в школу, у тебя есть учителя их обязанность помогать своим подопечным в их «глобальных» вопросах. — Противостояние у входной двери было не менее шумным, чем, тот грохот пятнадцать минут назад. — Не могу я к учителю с таким идти. Мы с Мафую, у нас всё случилось, и я не знаю, что теперь делать? Как мне сейчас с ним… — Рицка, потерял опору, дверь резко отворилась.       Парня перехватили за шкирку и вволокли в кухню. Два подзатыльника, от семпаев немного в чувства привели. Ещё бы соседи так странно поглядывали, что пришлось этого незваного гостя «пригласить». — Ты ненормальный кричать о таком? — Зло рыкнул барабанщик. — Кадзи успокойся, ты сам его не впускал. — Харуки улыбнулся, он не особо был рад тому, что их прервали, но ему всё-таки на работу нужно. А то, на чём они закончили, можно продолжить вечером. — Что, я ещё и виноват? Они вламываются по очереди не предупредив. Им же по шестнадцать, разве в их возрасте не положено от телефона отлипать? — Ворчал мужчина, понимая, что эти замечания довольно глупы. От телефонов-то подростки не отлипают, но ведь во все те же шестнадцать они только сообщениями общаются. А если вспомнить, на каком моменте их прервали, там точно не до чтения сообщений. — Всё не ворчи. Я ухожу, а ты пока помоги Рицке. И после работы зайди за мной в бар, сходим, выпьем немного. — Хару улыбнулся, его порой забавляла такая реакция любовника, он так старается — это так мило. Особенно милым выглядит его покрасневшие от злости ушки. — Выпить? Надеюсь, ты сейчас не пытаешься увильнуть, оттого что из-за этого… — Барабанщик сощурился, было у него чувство, что любовник не увиливает и кинуть с сексом его не собираются. — Вы ещё долго там шептаться собирался. Я, вообще-то, по делу к вам пришёл. — Гитарист от неловкости не знал, куда отвести взгляд. Оба его семпая ведут себя не как обычно, и это смущало. «Во время репетиций эти двое не позволяют себе так ворковать, а сейчас. Неужели это нормально, когда двое влюблены». — Подумал гитарист. — А ты вообще захлопнись. Вломился, ещё и требует к себе внимания. — Барабанщик скривился, от боли, ещё бы Харахи сильно схватил того за бок. — Не ругайтесь. Кадзи поговори с ним, а я на работу. Вечером зайди за мной в бар и сходим куда-то. — Целовать пришлось украдкой, за ними так пристально наблюдали, что становилось неловко.       Харухи выскользнул за дверь, переводя дыхание. С того момента, когда он смирился с тем, что никогда не станет для него нужным и важным, прошло сколько: несколько дней, недель, может, месяцев? В ту ночь признание Акихико, заставило сердце басиста, замереть. Как? Как Накаяма мог поверить в то, что это возможно? Как оглядываясь на то, что между ними произошло ранее, басист мог поверить в слова Акихико? В такие жаркие и желанные признания? С того момента, как между ними это произошло впервые, таких вот моментов, когда Харухи не мог перевести дыхание, когда сердце в груди трепетно сжималось, становилось всё больше. Спускаясь по ступеням, Накаяма желал поскорее глотнуть утреннего воздуха. Едва он выбежал, как лицо обдало утренней прохладой. Жадный вдох и привкус ментола, что окутывал рот, перестал пощипывать, становясь всё менее и менее различимым. Рука похлопала по карману, нащупывая пачку, но тотчас пальцы разочарованно скользнули вниз. «Обычные. Совсем забыл, что я курю обычные». — подумал Харухи, украдкой проводя кончиком языка по губе. — «Даже на них не осталось. Может, не стоило его останавливать, не пришлось бы сейчас украдкой ловить отголоски его чувств. Хотя позволь я ему продолжить, он бы опять увлёкся. Нет, секс с ним это, конечно, ещё то удовольствие, но за квартиру нужно платить, а для этого нужно работать. А ещё студия. Её тоже нужно оплачивать, так что сейчас я должен успокоиться. А вечером… Да, вечером, можно будет его удивить и проявить инициативу».       Кадзи не спеша докуривал вторую сигарету наблюдая, как силуэт любимого ускользает от его взгляда. В кухне гремя чашками нетерпеливый гость заваривал кофе. «Судя по всему — это не первая его чашка за утро. Может, потому Уэ-чи такой нервный». — Подумал барабанщик, глотая холодный воздух. Акихико поднял глаза выше, небо всё ещё затянуто свинцовыми тучами. — «Ночью шёл дождь. А если сегодня пойдёт дождь? Хару же пошёл без зонта? Но он сказал, что я могу прийти. Нужно быстрее избавиться от этого и пойти в кафе за Накаямой». — Ты ещё долго собираешься там прохлаждаться? — Рицка терпеливо ждал: пока эти двое переглядывались и пока барабанщик курил, на деле он просто сжёг сигареты подряд, глядя куда-то в сторону остановки. — Всё не ворчи, тебе, вообще, кто-то говорил, что у тебя мерзкий характер. Хотя — это у вас семейное. — Произнёс мужчина, садясь за стол. «А ведь сестрёнка его ещё та стерва порой. Не странно, что и он такой нетерпеливый. Да и ему всего шестнадцать». — Подумал Кадзи глотая свежезаваренный кофе. — Уж точно кофе также варить не умеете. — И прежде чем в ответ вновь начал орать, барабанщик уже спокойней спросил. — Так что там между вами произошло, что ты в такую рань прибежал? — Я не мог уснуть, всё думал, нормально ли всё прошло, всё правильно ли я сделал. Просто это для меня первый раз и я подумал, что я мог… — Уэнояма разошёлся, он хотел поговорить, так как чувствовал смятение, страх и сомнение. А сейчас он просто не мог выразить своих чувств, ведь для этого нужно было называть всё своими именами. Но это так… так… смущало. — Так, стоп. Я понял. Вы переспали, у тебя это в первый раз. Я, конечно, думал, что это произойдёт между вами позже, но ладно. Уэ-чи, выдохни и ответь, ты же не бросил Мафую одного и не побежал советоваться? — Наверное, не стоило дразнить морально неуравновешенного подростка, но это всё-таки было забавно особенно в отместку за испорченное утро. Так что пришлось одновременно уворачиваться, затыкать уши и от этого ора. — Ты чего… как ты можешь говорить такие смущающие вещи. — Гитарист буквально чувствовал, что кровь прилила к щекам и голове, отчего в ушах стоял гул. — Так всё уймись — это ты пришёл поговорить первым. И Уэ, ты достаточно взрослый, чтобы не только заниматься сексом, но и произносить это слово вслух. — Второй глоток не менее обжигающий, а потому горло немного обожгло, и мужчина закашлялся. Но эта пауза помогла немного осмыслить ситуацию. — Так что случилось? Ты налажал? Мафую не понравилось? Или что? Чего прилетел такой всклоченный? — Я не знаю. — Рицка поник, он даже не мог спросить всё ли нормально. Его Сердце так грохотало от волнения, а ещё его переполняла радость, что он не удержался и они повторили, вот только Мафую, он был таким странным в тот момент. — Он заснул после, и я не мог спросить. Да и поздно было, так что… — Успокойся. Поверь в первый раз почти у всех плохо выходит. В начале не знаешь, что делать? В процессе сомневаешься: хорошо ли подготовил партнёра, не делаешь ли больно, всё ли ему нравится. В конце всегда сомневаешься, всё ли произошло правильно и не умалчивает ли он что-то, потому что как и ты, не хочет обидеть. Уэ, сомневаться и ошибаться нормально. Но мой тебе совет, никогда не спрашивай — понравилось ли ему. Такие вопросы никогда не звучат как забота, а выглядит как самолюбование. — Барабанщик поневоле вспоминал все свои ошибки и это было довольно унизительно.       А ведь он тоже был в такой ситуации и тоже не раз задавался такими же вопросами. Да что там говорить, даже сейчас он всё чаще окунается в пучину сомнения, того всё ли сейчас у них хорошо. Словно и нет у него того опыта, здесь и сейчас рядом с Хару его кожа вновь оголена, а каждый нерв напряжён. Каждый вздох, малейшее напряжение, даже намёк на прикосновение отдаётся болью в каждой клеточке. — Тогда, что делать? Как понять… ну, если ЭТО повториться, как понять, что я не сделал что-то не так, я просто не понимаю. — Убито спросил гитарист, слова старшего команда по группе поставили куда больше вопросов, чем предполагаемых ответов.       Сомнение, что и так распустило свои мерзкие щупальца, перекрывая дыхание, сдавливая грудную клетку в свои тиски. И до этого, так сказать, разговора настроение у парня было ниже уровня позитива, а так и подавно. — Быть внимательным. Да тебе нужно будет быть внимательным к нему, к его желаниям. Конечно, это будет трудно, ведь по Мафую довольно сложно понять, что он на самом деле чувствует или думает, но другого пути не существует. — И вновь горечь распространяется по корню языка, растекаясь по горлу и затыкая глубже в область желудка. Жжение, что не прекращалось, раз за разом напоминало о сути проблемы и том, что решить её нужно самому, а не пытаться быть умным, раздавая советы. — То есть нужно поговорить с Мафую? Но как понять, что ему нравиться или что нужно делать, если спрашивать «понравилось ли ему» — грубо. — Видимо, у семпая не было ответа на этот странный вопрос, ну либо полученный ответ такой же непонятный, как и вся ситуация в целом. — Уэнояма чувствовал, как в висках начинает давить, а по губе потекло что-то тёплое. — Уэ-чи, что с тобой? У тебя кровь. — Подхватив несколько салфеток, Акихико дал их гостю. — Голова болит. Наверное — это от волнения. — Может, волнения. Может, возбуждения. Может, страха или разрушающего его сознания сомнения.       Рицке в этот момент нужен был не совет, ему нужно было утешение. Он так волновался, с того момента, как он принял себя и свои чувства его сердце неспокойно и оно… Оно так гулко стучит. Ведь дело не только в том, что его любимый закрыт от всего мира — это он уже понял и даже научился принимать его таким. Порой он так высокомерно себя успокаивал, ведь он знал, что Мафую нельзя торопить, что всё дело не в том, как вокалист хочет высказаться, а в том, какой глубины будет его откровения. Да порой Мафую говорит, то, что другому слышать неприятно. Он словно… Нет, не так… Он одной фразой умеет снять подсохшую корку, что прячет в глубине раны сформировавшийся гнойный комок. И этот несносный дружок с крашеной паклей вместо волос не раз об этом говорит. А потому Рицка и страдает.       Ведь дело не только в том, что у него нет подобного опыта, но и в том, что он не хочет признавать, что, скорее всего, он есть у Сато.       Кадзи устало закатывает глаза, как не вовремя Харухи нужно было пойти на эту самую работу, ведь он бы здесь помог больше. Старший братик их маленькой группы куда степеней и прозорливей, а может на деле он просто мудрее. Ведь ему хватило терпения ждать его решения так долго. Скрывая свои чувства, пряча их под покрывалом дружбы, день за днём лечить истерзанное сердце барабанщика.       Телефон дрогнул. Лёгкая вибрация тактично сообщила, о том, что эта ситуация буквально через одно мгновение может кардинально перемениться. Причём исход пока совсем непредсказуем.

***

Накануне той же ночью

      Серые стены. Одинокие лучи ночного фонаря, что пробиваются сквозь неплотно закрытые жалюзи. По тонким поверхностям сползают тяжёлые капли. Палец скользит вслед за одной такой, оставляя дорожку на запотелой поверхности. Горячий лоб прижимается к холодному стеклу, вот только жара это не унимает. Глубокий вдох и облако раскалённого дыхания прорисовывает линии, что остались на стекле. Переплетение этих самых полосок сплетается в единый узор.       Лето уже прошло, и вновь в свои права вступают холода. Но мне больше не страшно, ведь сейчас со мной кусочек того самого тепла, что спрятался в твоём имени. Ладонь проводит по линиям, стирая заключённое в невидимый плен имя. Лёгкая улыбка коснулась его губ. Тело немного ныло, даже наполненная до краёв ванна не смогла унять тупую разлитую боль, остриё зуба сильнее впивается. Можно ли ему. Можно ли ему сейчас быть таким эгоистом и продолжать чувствовать себя счастливым. Ведь ему всё ещё страшно. Страшно, что всё, происходящее с ним, окажется сном.       Глубже кутаясь в тёплый плед, он словно вновь, оказывается в его объятиях. И вновь облако горячего дыхание покрывает стекло мутной плёнкой. Но он продолжает всматриваться в его поверхность в ожидании первых лучей утреннего солнца. Палец вновь скользит по запотевшей поверхности, сохраняя отголоски его невысказанных чувств и замершего в глубине сердца сомнения.       Мафую едва дождался утра, то и дело рисуя на стекле понятные только ему иероглифы и связанные с ним символы. На этом самом стекле остались все его чувства и желания. Оказывается — это так просто оставить след всего того, что рвётся наружу, но чему так и не суждено обрести форму. А ведь он ждал. Терпеливо ждал все эти несчётные часы то и дело, поглядывая на синий экран. Кудлатый белоснежный комок, игриво склонив голову, смотрел с экрана заставки, каждый раз, когда загорался дисплей — это комок словно успокаивал своего хозяина и намекал тому не расстраиваться. Но раз за разом это было всё труднее.       Осознавая, что та решительность и смелость со стороны его любимого словно временная акция в продуктовом «1+1» явно временная и продиктована глупым порывом ничем не подкреплённой ревности, юноша испытал два смежный, но абсолютно несовместимые чувства: радости и гнева.       И потому полностью отдаваясь собственным чувствам Мафуя определённо знал, куда именно ему нужно направиться, чтобы испытать кому-то за его нерешительность.