о боли

Прохладный ветер ласкал кожу так же нежно, как гладит любящая мать своего несмышленого ребенка. Его веселые порывы игриво подхватывали две неаккуратно заплетённые косички в мягких волосах барда, играясь с ними так, как только заблагорассудится. А Венти, в принципе, был и не против, лишь надломленно и как то излишне иронично усмехнувшись собственному отражению в чистой гладе воды. Ах, да, не совсем собственному, если честно. Потому что человеческого обличия, которое принадлежало бы ему одному, у Архонта никогда и не было с самого первого появления на свет. Что, однако, и понятно: он всего лишь был ветром. Пряный вкус вина из одуванчиков приятно отдавался легкой сладостью на тонких губах, невесомо переплетая десять тысяч летающих в голове мыслей в один плотный клубок. А вид со скалы над морем казался в хмельном воображении просто немыслимо восхитительным. Ровно таким, насколько надо, чтобы на несколько мгновений замирала душа. Ах, да. Ее же тоже, по сути, не было. Если бы бард мог дотянуться бледными, дрожащими, тонкими руками до лиры, одиноко лежащей где-то вдали на мягкой траве, он бы спел о времени, что так быстротечно и беспощадно в своих немыслимых скачках о, героях, которые сложили хрупкие кости на полях боев, так больше и не вернувшись домой, к родным о нерассказанных историях, осевших черной копотью где-то в долине уже давно прошедших годов но смолчал бы о своей боли, пронзающей суть насквозь, как десять тысяч раскаленных в печи кинжалов. Ведь прямо сейчас, в этот самый миг, Венти внутренне стонет, умоляет, плачет — верните ему ушедшее, расстаявшее, покинувшее. Дайте вдохнуть полной грудью, не ощущая пустоты, разрешите (хоть на секунду, пожалуйста) забыть мельтешащие, нечёткие, смазанные образы давно похороненных в земле людей: могильные толщи почвы ведь так тяжелы, правда? Помогите словить неловко первые солнечные лучи нового дня, вид которых отдается в неровно бьющемся сердце колющим, режущим, ноющим. Таким горьким и болезненным, что разрывает изнутри, словно плотные огромные крысы там тихо плодятся. Однако бард лишь прикрывает глаза цвета ясного неба, пряча совсем разбитый и уставший взгляд за невыносимо грузными веками. Кажется, он жил слишком долго. И как же все таки замечательно, что рано или поздно всему приходит конец.