о боли

— Неужели этот день наконец-то настал? — тихо, почти неслышно прошептал Сяо пересохшими губами, ощущая, как теплая кровь расползается вокруг его бренного тела, словно алый закат угрюмыми вечерами по полотну чистого небосвода. Рваная рана — скорее, дыра — прямо посередине живота, наверняка, выглядела просто отвратительно: перемолотые в мясо органы просто выпадали из тела, создавая багровое мессиво своими причудливыми ярко-красными оттенками; Сяо, кажется, при желании мог нащупать дрожащими пальцами собственные порванные кишки, показавшиеся из-за того, что Защитника Якша распороли вдоль, как свежую рыбу на разделке, всего минуту назад. А стоило лишь не заметить коготь одного из демонов, что не так давно родился из перегнивающего гнева ранее побежденного Мораксом бога. И это было, действительно, просто смешно — умереть вот так. Плоть больше не регенерировала из-за ранее проведенной финальной атаки. Скорее, она прямо сейчас разлагалась, смердела зловонием предстоящей погибели и так болезненно ныла, отдаваясь невыносимой агонией прямо в гудящие виски, что создавалось впечатление, будто Сяо наживую перемалывали через мясорубку вместе с костями. Варили, поддерживая в сознании, прямо в адском котле: до кровавых пузырей из глотки. А ощущение — такое волнующее и одновременно долгожданное — того, что смерть тянула к нему свои иссохшие, покрытые язвами руки, намертво налипло к коже, словно десять тысяч мелких белых личинок. Однако, это ничего. Адепт привык терпеть. Очень, очень долго. С каждой новой секундой сознание неотвратимо уплывало, будто вода, вытекающая из ржавого, дырявого ведра: на грани видимости оставались лишь смазанные линии и нечёткие образы, переходящие в один сплошной черный фон. Как будто весь свет в мире в один момент потух, оставив Адепта совсем-совсем одного. Если так и выглядит смерть — Сяо рад. Потому что забытие — лучшая концовка для такого, как он. Защитник Якша медленно выдохнул, вдруг замирая очень неестественно. Уже насовсем. Без надежды. Без свидетелей. Без награды. а через три года в глубокой темной яме, где бесславно и сгнила плоть (не)человека, словно в насмешку, расцвели прекрасные ромашки.