о боли

Мир умирал постепенно: то тут, то там вспыхивали новые войны людей/богов/демонов, оставляющих после себя лишь намертво выжженную землю и пустоту. И не было от этого спасения: несчастные случайные жертвы кричали от боли, агонии, страха; они отчаянно царапали обломанными ногтями сырую холодную землю, оставляя кровавые борозды, безумно молили о пощаде, срывая голос до влажных хрипов, и, наконец, навсегда умолкали, глядя рыбьими, по-неживому мутными глазами в красное от эха сражений небо. А воздух в те столетия становился будто бы совсем липким, вязким, как свежая смола, забивал лёгкие пылью и кровью, впитавшейся в поля боёв — мертвые тела исчезали непозволительно быстро, безжалостно склеванные голодными птицами. Мир умирал неотвратимо: ни один лекарь во все времена ещё не придумал лекарство от глупости и вряд ли, — думал Моракс, — его вообще когда-либо изобретут, ведь живые существа год от года занимались самоуничтожением с поразительным размахом. А время к этому явлению было ужасающе равнодушно: оно, словно падальщик, сносило опустевшие города, забирало в Лету ранее существовавшие истории и мифы, не жалело ничто, превращая в мелкий грязный прах каждый предмет, каждую жизнь, попавшую в его ненасытную вонючую пасть. И с этим ничего нельзя было поделать: оставалось только наблюдать. Мир умирал болезненно: если бы природа, камни, земля и небо умели говорить — они бы кричали истошно, душераздирающе, предсмертно. Потому что невозможно выносить эту палитру алого вечно. Потому что бордовое/густое/металлическое уже впиталось куда-то глубоко, разрослось сорняком и проникло, будто иглами, в саму суть жизни, вышкребая оттуда все хорошее и светлое, что ещё осталось от ранее сохраненной надежды. Потому что лишь холодное и пустое ничего осталось в итоге, ведь все остальное было снесено и похоронено этой лавиной грехов, отчаяния и страха, впившихся острыми шипами в самое нутро этой бесконечной петли — такое теплое и нежное. Мир умирал. И Чжун Ли умирал вместе с ним.