Тише воды

Утренний туман заплатал небо. Всё за окном плакало, хмурилось — не унималось. Ныло. Страдало. Болело. Глаза от тошной картины тоже болели, кровоточили, гноились и сыпали легонечко в горячий чай соль, а не сахар. В полумраке обои на кухне пестрели от подтёков, бежавших по стенам, скорее, не с потолка, а с плоской крыши — особенности частных домов-коробок. За столом сидел настоящий бедолага — высокий, с виду вполне крепкий парень растирал яркое фиолетовое пятно, растёкшееся под глазом. Отёк не спадал второй день после удара обидчика. На коже так гармонично смешались оттенки синего — ни один цветовой охват бы не потянул. Хоть портрет от руки пиши. Парень будто нарочно сидел и хлюпал, пока допивал чай. Он ещё долго бы не торопился и рефлексировал, если бы издалека не донеслись шаги отца. Распознать их было несложно. Мгновенно вскочив, пострадавший боец как ошпаренный шмыгнул к раковине, чтобы помыть посуду. С домашними пересекаться совсем не хотелось. По вечерам это редко случалось, родители пропадали на работе. По утрам тоже разговоры состоялись нечасто. Жизнь в семье военных по-своему необычна. Встречи в доме хотя и редки, но запоминаются надолго. — О-ой как светло-то у нас здесь... — просочился громкий басистый голос сквозь шум крана. — Как нам тут Мироха наш светит — лампу можно не менять даже. Мирон всё также склонялся над раковиной и тщательно ополаскивал кружку, потирая пальцами каждую стенку. Ему впервые было жаль, что когда-то он сбрил отцовской машинкой достаточно длинные волосы. Раньше было бы легче прятать лицо за тёмными прядями. Короткий ёжик же, наоборот, открывал все черты. Те казались ещё грубее, чем раньше. А людям такое почему-то больше нравилось, будто чем ты угрюмее, тем ближе к ним. Совсем «своим» среди ровесников у Мирона стать-таки не получилось — синяк под глазом жирно намекал на это. — Ты, Мироха, молодец всё-таки, — отец поправил майку-алкоголичку и потянулся к нагретому чайнику. — Я вообще думаю, что ты у меня этот, как его... Подарок судьбы какой-то. Не слышно, не видно — ну вообще молоток же... Большая кружка наполнялась кипятком. Тишину ломало журчание. — ...Почти молоток, — добавил папа, после того, как взглянул на сына ещё раз и отхлебнул чая. — За что дрался-то? Или... За кого? Мирон открыл дверцу навесного шкафа, поставил кружку на полку, протолкнув её подальше, и завис на месте. «Вот что мне ему сказать, чтобы не трогал?» — думал тот. Взгляд суетливо бегал от одной расписной тарелки к другой. Беготня прекратилась когда на плечо опустилась тяжёлая рука. Зрачки перестали дрожать, когда столкнулись с отцовскими чёрными глазами, над которыми изгибались хмурые брови. — Странный какой-то... А может, ты того...— Перешёл отец на шёпот. — Принимать что-то начал? Он ещё раз посмотрел на сына внимательнее. Тот же дёрнулся и отошёл в сторону. Голова сама по себе тряслась, челюсти под давлением стискивались сильнее. Лёгкие превращались в вакуумные пакеты — воздуха тоже не хватало. К Мирону никогда ни у кого не было доверия, и привыкнуть к частым подозрениям было нелегко. «Странный» — несмываемая с кожи метка. Поначалу она появляется в незаметном месте, затем притягивает к себе вереницу похожих штампов. Когда на тебе не остаётся больше пустого места — краска въедается глубже и разъедает ткани. Кем бы Мирон ни старался быть — внутренние шрамы периодически кровоточили по новой. — Да не, бать, ты чё? Упал просто вчера, головой немного ударился, чё-то болит теперь... — как можно более непринуждённо протараторил тот и проверил время на циферблате электрической плиты, после чего щёлкнул пальцами. — О, семь уже. Ну, пошёл я короче собираться. Приятного аппетита... Минуя коридор, Мирон на ходу стягивал с себя домашнюю футболку. По сине-белой коже пробежал жалящий холодок. В тот самый неудачный день травм оказалось, что кости не такие уж и хрупкие. По крайней мере, под чужими ботинками те не хрустели, а только ныли, что немудрено. Сильнее пострадал всё же глаз, едва не вытекший вместе с пробившимися на асфальт слезами реальной боли. Это было неминуемо. И жалко. И тошно. Когда в ушах стоит металлический звон вперемешку с чужими взрывами смеха собственные вопли почему-то куда-то пропадают. Мирону было не до себя два раза за всю жизнь: первый — его поломали вместе с зеркалкой, на которую он долго копил самостоятельно, второй — остатки разбитого фотоаппарата по случайности выпали из шкафа на пол. И то, и другое произошло недавно. Рассматривая раскиданные детали, несостоявшийся фотограф Мирон Шагалин понимал, что не справляется. Он ведь не просто потерял камеру. Он лишился друга и упустил счастье. Увлечение фотографией тянулось за Шагалиным с пятого класса. Тогда он делал проект по биологии и снимал какие-то проросшие бобы на обычную мыльницу. Заморочившись над кадром, Мирон всю ночь провозился с бобами, а потом сам не заметил, как стал чаще подписываться в сетях на группы разных фотографов и чуть позже создал свою. Так вместе со светом зародилась и тьма. Подкрался уже шестой год, как Мирона Шагалина ненавидели «за дело». — Так во-от оно что. Старший Шагалин стоял в дверном проёме и наблюдал за тем, как сын шмыгал носом, и тщетно старался собрать осколки зеркалки. Отец хмурился, а голос его был ещё ниже. Мирон зажмурился, осознавая всё, что будет следовать дальше. По пальцам бегали невидимые тараканы и кусались, руки опустились под тяжестью их вольфрамовой слюны. — И из-за этого тебя побили? Из-за этого несчастного фотика, хочешь сказать? «Ничего не хочу тебе говорить», — ответил Мирон на этот вопрос в голове, после чего потупился. Сам же поднялся и вынул из шкафа вешалку со школьной рубашкой. Шагалин медленно начал одеваться, пока отец всё ещё стоял над душой. Пуговицы ускользали из-под пальцев, как намыленные. — Мирох, ну мы же нормально вроде разговаривали по поводу этой хрени. Это несерьёзно... «... для мужика», — мысленно продолжил Мирон. Он медленно подобрался к пуговице на горле. — ...тем более для мужика, — договорил отец. Сын же представил, как щёлкнул пальцами и продолжил собирать бинго. — Тебе скоро семью содержать, не успеешь оглянуться, здоровый конь всё-таки. Хватит уже придурка из себя делать в конце концов. Неблагодарное это дело. Молчание. Тишина. Безмолвие. Пустота. Мирон старался быть хорошим: никому не перечить, не грубить, пытался держаться, но вчерашний день кое-что поменял. Внутри защитный механизм тоже сломался. Мысли обрывались и сшивались в черепной коробке в уродливую материю. Жить с уродством на душе Мирону не нравилось. Экспозиция мира и до того не была идеальной, однако люди на этой планете и не старались её изменить. Это раздражало и вертело картину так, что та рвалась на кусочки под чужими подошвами. — Я могу и без чьего-то «спасибо», — бросил он, пока возился уже с ремнём на брюках. Разобравшись с внешним видом, Мирон с полнейшим равнодушием взглянул на отца и поджал губы. Надвигалось нечто страшное, но стены безразличия успели вовремя возвыситься. Это был тот момент, когда кажется, что хуже уже не будет. И обычно что-то более плохое всё-таки находится. Обычно последствия гнева отца предугадать сложно. Только ничего не могло так испоганить и без того оплёванные чувства, как растоптанные кучкой людей мечты. Они уже погибли и не воскреснут, как не оживёт и оболочка, в которую те завёрнуты. — Конечно можешь, — усмехнулся старший Шагалин. — За наши деньги. Отца Мирона знали как человека-глыбу. Эта высокая и крепкая фигура вызывала у многих лёгкую боязнь при случайных встречах. Дмитрий Шагалин работал в спецназе, где для сына навсегда растворился. Почти рядом была и мама — военный врач. Она часто обнимала его в детстве, а потом на это резко перестало хватать времени. — Но я сам на него копил. Единственное, в чем Мирон походил на отца — высокий рост. Шагалины стояли на одном уровне, каждый думал о своём. Мысли сходились лишь в одном месте — оба друг друга явно не понимали. — А смысл какой-то был? Мирон, вот это, — спокойно заговорил Дмитрий и снова метнул взгляд к осколкам, — твой знак, что пора заканчивать страдать ерундой и заняться делом... — Каким? — Да каким угодно: спортом займись, есть начни нормально, с девчонками общаться, я не знаю, одеваться по-человечески, а не рубашки эти выглаживать каждый день, как... — отец прервался и перешёл вдруг на шёпот, который давил сильнее и запоминался лучше. — Посмотри на себя, на кого ты похож. Позоришь меня и мать: ходишь с этим фотиком, снимаешь каждое дерево, потом за компьютером ночами сидишь, как ботан какой-то. Ты Мироха, дохлый. Ты не живёшь, ты деградируешь. Мирон чувствовал, как роднился со стенами: пропускал через себя, молчал, а потом вдруг открыл глаза, схватился за ручку портфеля, лежавшего на полу, и ринулся к проёму напротив входной двери. Перед тем, как дёрнуть за ручку, ему пришлось задержаться из-за отца. Тот крепко держал его за плечо и, чуть наклонившись, заговорил ещё чётче, чем до этого: — Хоть убегай, хоть просто обижайся, но запомни, что ты никогда ничего не добьёшься своими фотками. — Люди на этом зарабатывают, — неожиданно для себя прокричал Мирон и вырвался из хватки. — Но ведь не ты. И дверь захлопнулась. В свисте ветра всё ещё слышались слова отца. Их эхо застряло в голове и не искало выход. Мирон поспешно перешагивал через распластавшиеся по весне лужи на асфальте. Ему хотелось выпроводить засевшие фразы с криком, но приходилось идти молча, как и другие люди. Мимо проезжали машины и обрызгивали грязью ругавшихся прохожих. Одному Шагалину было всё равно, он готов был лечь под колёса и ждать, когда уже его доломают. Разговор о фотографии много раз заходил в кругу семьи. Каждая беседа заканчивалась криками, после чего все расходились по комнатам. Мирон не помнил, называли ли его ещё когда-то позорищем, на ум ничего не приходило. До школы оставалось совсем чуть-чуть. Остров Силентьева мало чем отличался от других мест на земле. Может быть, кому и встречались более грустные уголки, просто никто их ещё не запечатлел. Здесь же капли вечных дождей размывали всё, на что приземлялись. Весенние перезвоны для силентьевцев слышались в стуке ливней и скрежете шлагбаумов, то поднимающихся, то опускающихся перед тихим мостом. Так прозвали переход, разделявший улицы от заброшенного леса возле реки, вокруг которой ходили странные слухи о том, что люди в ней пропадают с концами. Мирон пытался пробраться туда несколько раз и чем больше он пробовал — тем больше верил в неладное. Именно там вчера ему разбили камеру и лицо, стоило только выйти из школы, что встала на пути снова. Не впускала внутрь белого здания только приставшая у входа собака — её недавно прикормил охранник. Мирон не обратил на дворнягу внимания, и, оставив её за дверью, влетел в пропахший едой из столовой коридор. Мимо пробегали дети, торопящиеся на урок, мелькали и родители, провожавшие своих малышей в школу, одна минута сменялась другой — стоял лишь Шагалин, замерший на какое-то время перед дверью. Он поймал себя за той мыслью, что действительно стал каким-то дохлым. ०॰०॰०॰०॰०॰०॰ День проплывал мимо. За первую половину дня Мирон успел пару раз закатить глаза с шуток про «фонарь» и заметил, что слишком часто стал замирать над листками с заданиями, исчезая в вакууме. Ему ни о чём не думалось. Сидя в столовой, Шагалин перекладывал булку из стороны в сторону и не мог к ней притронуться. Просто сверлил несчастную взглядом и снова крутился в воронке, состоящей из абсолютного ничего. Ему было ни весело, ни грустно. Только в сердце иногда что-то покалывало при мысли о последних днях, потом пустота возвращалась. «А после смерти так же?» — подумал Мирон и вдруг тряхнул головой, чтобы сбить с мыслей тяжесть. — К тебе можно же? — проговорил кто-то рядом. Шагалин поднял голову. Перед ним стоял его одноклассник — Ваня Шахов. Иногда они вдвоём хорошо общались по учёбе. Недолго думая, Мирон кивнул и слабо улыбнулся. — Падай. Чаще всего Ваня был один, и лишь иногда рядом с ним мелькала сестра-двойняшка Влада. В этот раз та где-то задержалась, потому что в столовой её не видели. Обычно именно она забегала первой, чтобы занять самый чистый стол. В этот раз что-то шло явно не по плану. — Слушай, ты прости, что спрашиваю, — неловко начал разговор Шахов, уже приступивший к булке, и показал на свой глаз. — Но это откуда? — На себе не показывают, — буркнул Шагалин. — Плевать. Мирон тяжко вздохнул и неуверенно взял в руку стакан со слабо разведённым чаем. — Крутым ребятам не понравился некрутой парень-фотограф, — коротко объяснил он и отпил совсем немного безвкусного напитка. — А чё там с рекой было? — не унимался собеседник. — Какой? — Ну, говорят, что там чё-то с Гарпинкой этой несчастной было, типа ну... — Ваня перешёл на шёпот, будто если он скажет громко, то случится что-то непоправимое. — Нельзя же, все дела. Мирон ударил себя по коленке, после чего та разнылась, и он понял, что сделал это зря. «Как быстро слухи-то расползаются», — прогнал про себя Шагалин и закатил глаза. — Да не было ничего там, во всякую чушь ты веришь, — как можно громче проговорил тот, наконец-то взглянул на всех, кто сидел вокруг и немного угомонился. — Всё было на мосту. Чуваки из параллели меня поймали, скрутили и повели туда типа: «Щас бросим». Ну, в итоге-то как бы не бросили, но... Сам, короче, видишь. Мирон провёл невидимый круг около лица и усмехнулся, хотя смешного мало. — Знаешь, вот я всё думаю, — Шахов загорелся. — А вот то, что нам всем рассказывают про эту дичь с тем, как мужик в воде растворился — правда или нет? Как вот ты думаешь? Я просто когда даже просто по направлению к мосту иду, например, то меня будто знаешь... Дёргает как будто кто-то. Это типа самовнушение так работает или реально какая-то сила там есть? Шагалин на секунду замер со стаканом в руке, потом опомнился и аккуратно провёл ребром ладони по столу, чтобы скинуть хлебные крошки. — Я думаю, что тут как со смертью. — Он уверенно приподнял подбородок. — Типа говорят же: «Пока не помрёшь — не узнаешь», а тут почти то же самое только: «Пока не зайдёшь не узнаешь». И я сейчас понял, что вот вы все боитесь, вас что-то отталкивает, а я, наоборот, на неё постоянно напарываюсь. Проблема ещё вся в том, что... С видом безумца Мирон вдруг замер. Воронка накрыла столовую целиком, а в ушах послышались странные помехи. Рядом как будто шипел старый телевизор, пока на экране красовалась цветотаблица. В столовую забежала Влада. Её длинные каштановые волосы тяжело раскачивались в воздухе, а голубые глаза неестественно расширились. Она остановилась возле двери и что-то говорила, но до Шагалина ничего не доносилось. Всё одновременно и остановилось и бежало, что никак не могло совмещаться в нормальной жизни. Сумев немного сместить фокус зрения, Мирон понял — Шахова кого-то привела, поэтому и неустанно щебетала. Рядом с Владой шла незнакомка, казавшаяся какой-то такой же несовместимой с этой жизнью и этой школой. Это была фигура лёгкая, семенящая, тонкая и одновременно какая-то тёмная, загадочная, непонятная. Короткие волосы касались её белой шеи, как шипы только не оставляли царапин. Карие глаза под тусклым светом лампы напоминали тягучую карамель. Лишь аккуратно выведенные стрелки на полупрозрачной коже, сливающейся с цветом белой блузки, придавали взгляду строгость. — Это?.. — неловко проговорил Мирон и как можно более незаметно кивнул в сторону Ваниной сестры и её спутницы. Шахов едва не прыснул. — О-о, всё пропустил боец невидимого фронта, — протянул Ваня, после чего принялся объяснять. — Это, между прочим, будущая спасительница нашего мира. — А серьёзно если? — Шагалин сщурился. — Ой, ты так лучше не делай, глаз и без того не очень, — после прилетевшего от Мирона удара в плечо Ваня замолк. — Да новенькая это наша, в параллели учиться будет... Я, кстати, почти не соврал. Ща покажу кое-что. Секунду. Одноклассник закопошился в телефоне, он что-то очень долго пролистывал. Шагалин всё ещё следил за тем, как Влада что-то увлечённо рассказывала новенькой. Та молчала. Шаховы всегда болтали больше всех, язык хорошо подвешен был у обоих. — Вот, листай там, смотри, короче, чего пишет, — Ваня доверил телефон собеседнику и принялся за нетронутый чай. — Думаю, умная. Мирон неторопливо листал ленту, просматривая посты в инстаграме с кричащими заголовками — комментариями к той или иной новости. Шагалин замер на фотографии с глазом девушки и нарисованной на щеке кошачей лапой, внизу надпись:«КАК ПЕРЕСТАТЬ ПЛЕВАТЬСЯ ОТ ЧЁРНОЙ КОШКИ». — О, Мироша, что смотришь такое? Статью о том, как фингал вывести? — промурлыкала Влада, оказавшаяся тут как тут. — Посоветовать тебе консилер? — Да справлюсь, — буркнул Мирон и выключил телефон. — Мы тут сядем, вы же не против? — Вопрос этот не требовал ответа, потому что Шахова уже приземлилась рядом с Шагалиным и предложила сесть новой подруге напротив. — Кстати, знакомьтесь, мальчишки, это Тася. Она к нам недавно приплыла на пароме. — Тая. Не Тася, — поправила новенькая Владу и присела рядом с Ваней. Мирон издалека чувствовал запах цитрусовых духов и чувствовал, как его щёки что-то защекотало. Он никогда не был аллергиком, он просто всегда видел мир неправильно и людей воспринимал по-иному. Все четверо какое-то время перекидывались взглядами. Всё разрешила Влада: — Тась...Тая, ну так что, как тебе наш остров? — Странный, — бросила та и продолжала что-то рассматривать вдалеке. Мирон услышал это слово и вздрогнул. Воронка снова приближалась к его голове и готова была высосать оттуда всё, что осталось. — Слышала уже историю про реку? — не унимался Ваня. Шагалин же медленно, но верно терял нить разговора, погружаясь в пустоту. Он убеждал себя в том, что хвататься за людей в надежде на помощь — не для него. Он такой же странный, как и покрытый мхом загадок Силентьев. Закапываясь глубже, он растворялся в общем течении, как одинокий Гарп. «Мы похожи?» — вдруг подумал Мирон, изучая потолок, усыпанный трещинами. Тот не мог ничего ему ответить, ведь он не Ярило, а Шагалин не безнадёжный влюблённый. Ребята уже о чём-то хохотали, в столовой больше почти никого не осталось, но Мирону не было до этого дела. Он смотрел на дверь, пока ладонь покрывалась ранами от ногтей. Пальцы холода бегали по позвонкам, как по клавишам. Шагалин много раз думал о том, что переставь он буквы в собственном имени, даже там выходит «минор». Верные предчувствия не предала несчастная дверь, в которую вошли ужасные люди, хохочущие подобно гиенам, ищущим наживу. Мирон мало кого боялся по-настоящему, но перевёрнутый мир отныне постоянно давал о себе знать, от чего сбежать не удалось. Первым после Шагалина замер Шахов и толкнул одноклассника локтём. — Это они тебя? — Да. Ваня поднялся с места, подтянул за лямку портфель и нервно сглотнул. — Ребята, нам надо идти. Тая и Влада замерли. Парни же поняли, что рыпаться поздно — через ряды столов шли трое ребят, что всегда держали школу в страхе. У них не было ни имён, ни фамилий. У них было общее на троих уродство, рвущееся наружу. — О, Шакал-то ещё живой после вчерашнего, — присвистнул один из них. — А чё без камеры? — А у него в глаз уже вспышка встроена. До чего дошёл прогресс. Молчали все, кроме трёх смеющихся гиен, крадущихся прямо к добыче. Они даже внешне выглядели одинаково, что невероятно пугало. Ростом те были с Мирона, вот только силы было больше — вид казался грознее. — Да тут смотрите, какая красота вообще. Здесь и Шакал, и местная супергероиня, которая не успела к нам заехать — уже нахваталась проблем выше крыши, да, Тая Воевода? Или как там тебя? Спасёшь права несчастных шакалов, если один из них нечаянно откинется? — Да он уже откинулся, ты посмотри на его глаза. Мирон и Тая смотрели друг на друга. «Что-то здесь сделаешь?» — читалось во взгляде новенькой. Шагалин покачал головой. Она не обратила внимания. — Смотри, чтобы потом было кому спасать права бедных свиней, если одна из них нечаянно ущемится, — процедила Тая, спокойно водившая вилкой по столу, пока все смотрели на неё то ли со страхом, то ли с сожалением. Шагалин хлопнул себя по лбу. «Ой зря», — подумал тот не в силах сдвинуться с места. Тем временем гиены стояли уже вокруг стола за которым сидела одинокая Тая и смотрела противникам в глаза. Кто-то мыл руки в раковине и только эта вода выражала бурю эмоций. — Твой новый друг правильно сделал, — бросил вожак, чаще всего бьющий первым, как запомнил Мирон. — Ты сейчас очень сильно ошиблась. Но у тебя есть шанс исправиться... Только сначала умойся. Каждый из четверых тайно думал, что ребята пошутят немного и уйдут. В худшем случае кто-то один пострадает, но ход был другим. Никто не предполагал, что цепочка событий запустится с несчастного стакана чая, который один из парней плесенет на кипельно-белую футболку Таи. Мало кто представлял, что как в замедленной съёмке сначала в шоке замрёт хрупкая новенькая, а спасёт её недо-принц с синяком под глазом. Мирон понял, к чему всё шло и уже принял условия игры того дня. Однако если бы ему высветилась предупреждающая табличка, никто не знал — рискнул бы он снова или нет. Шагалин толкнул одного из обидчиков и убежал прочь. Вслед за ним пустилась Тая, которую никто не звал. Так в погоне участвовало пять человек. ०॰०॰०॰०॰०॰०॰ Мирон бежал только вперёд. Каждый шаг превращал лёгкие в тлеющие угли. Он знал, что однажды они сгорят, если не потушить вовремя. А вариант был один. «Ты позоришь нас с матерью» — сказал ему отец с утра и это помнилось. Тая шла следом. Футболка была липкой из-за противного чая. Когда она проплывала небольшие островки — не знала, что на том берегу, где ее прибьёт, люди настолько злые. Суровая правда ломала и делала без того хрупкой с виду девочке больно. — Шакал, ты сейчас точно помрёшь, остановись уже, хватит петлять то к мосту, то от него. Не надышишься ты. В разговоре о какой-то реке ребята говорили, что в неё никто никогда не заходит. Насколько они запуганы? Почему нельзя зайти в лес? Через него же быстрее дойдешь до дома и сменишь грязную одежду. Мирон посмотрел на небо и вспоминал, вспоминал. Вот бы его мама успела обнять перед тем, как он зайдёт на мост, как на эшафот. Суеверные, пугливые, несчастные и опустошенные. Почему никто не может им помочь? Почему они этого не хотят? — Хорошо, хорошо. Хо-ро-шо. Я пойду к вам. Ветви какие-то острые. Может, в них просто легко исколоться? Там ещё и река течет недалеко. «Я больше никого не опозорю», — готов был прокричать в нелепом счастье Мирон и вдруг споткнулся. Суеверия — глупая вещь. Тая скажет этим людям, что им бояться нечего. Она за них, наверное, пострадала. Шагалин отряхнулся и уверенно встал на мост. Он вцепился в перила и замер на какое-то мгновение. Перед Таей расстилался песчаный берег, усыпанный галькой. «Что ещё могут, блин, запретить на этом острове?» — подумала девушка, которую нарекли спасительницей мира, возможно, не зря. По сути, в полете с моста умереть вероятнее, чем в самой воде. — Вы же этого хотели? Так смотрите, как красиво я скроюсь. Только знайте, что я слышал много всего, но умер именно из-за вас, равнодушных уродов. Шагалин опустил руки и разбился. Печально, что это случилось перед падением с моста. Тая услышала крики сверху и подняла голову. Открыв от изумления рот, та не заметила, как шагнула вперёд и по колено угодила в ту самую реку. Загадочный остров утонул и захлебнулся в такой мелкой, но одновременно глубокой Гарпинке.

И всё исчезло.