Серебро в глазах

Конец июля принес с собой начало летних каникул – время песчаных пляжей, звездных ночей и долгожданной свободы после изнурительной учебы... Бунтаркой, перечащей скучным наставлениям родителей, Уэллс себя никогда не считала. Предложение пробраться в закрытый сад под покровом ночи казалось ей нелепым, почти бессмысленным и разве что чуточку заманчивым – из любопытства перед новыми ощущениями. – Никогда еще ничего подобного не пробовала, верно? В голосе говорившего скользили игриво-вкрадчивые нотки. Уэллс прикрыла глаза и не ответила. Ответ не требовался – человек, лежавший рядом с ней на шелковистой и слегка влажной траве, среди маленьких, путающихся в волосах цветков, видел и чувствовал ее насквозь. Как, наверное, и она его. – Ты когда-нибудь видела такое небо у себя на родине? – вновь спросил голос. Уэллс посмотрела на мерцающие точки далеких звезд, то яркими, то бледными брызгами рассыпанных, словно бисер, по черному небосводу. Где-то за ними тянулась тончайшая шаль Млечного Пути, похожая на едва видимую космическую паутинку. Само время терялось в непроглядной глубине вселенной, рождая в душе захватывающее дух чувство единения с этим странным, полным необъяснимых и восхитительных вещей миром. – Мне было всего восемь, когда мы уехали из Англии, – ответила Герберт. – Признаться, я уже и не помню, какое там было небо. Досадное упущение. Городская жизнь – прошлая жизнь Уэллс – казалась ей невероятно душной и изуродованной серой пылью, которая забивала легкие. Герберт никогда не смотрела на тамошнее небо – она думала, что пыльная пленка добралась и до него, и потускневшие звезды уже не стоят того, чтобы ими любоваться. Может, она ошибалась?.. Какое-то время стояла тишина, нарушаемая лишь приятным шелестом цветущих кустов. Напряжения не чувствовалось – Уэллс привыкла к этому человеку настолько, что рядом с ним даже молчание казалось уютным. – Чудесная ночь для двойного самоубийства, ты так не счита... – Дазай, – прервала его Герберт, не дав закончить. – Ты все испортил. Дазай засмеялся. Уэллс была не права: испортить такую восхитительную летнюю ночь не сумел бы даже он. – Ах, Уэллс, твой отказ разбивает мне сердце! – театрально простонал Осаму. – В таком случае, разбить твое сердце уже успела каждая девушка нашей школы, и даже, кажется, та новенькая учительница литературы, – невозмутимо ответила Герберт. – Ты, должно быть, привык, поэтому я не буду жалеть тебя. – И все же я готов утверждать, что твой отказ особенный, – улыбнулся Дазай. – Вот как? – Разумеется. Я еще никому не предлагал двойное самоубийство ночью. Ночь – слишком личное время суток. На особенное предложение – особенный отказ. В рассуждениях Осаму, пожалуй, был здравый смысл, и Уэллс не стала спорить. За полтора года, проведенных рядом с Дазаем, она поняла одну простую вещь: его правда таилась вовсе не в словах. Он превосходно врал, особенно о собственных чувствах, а всю искренность вкладывал в язык прикосновений – поэтому почти никогда никого не касался, не желая делиться собой. «Луна сегодня очень красивая», – подумала Уэллс, ощущая на своей ладони тепло чужой. «Луна сегодня красива настолько, что я готов умереть», – подумал Дазай, мягко сжимая пальцы.